Что будем делать?
— Пусть общается, ведь мы все его разговоры будем слышать…
— А может, лучше его вообще не пускать в камеру?
— Не, пусть идет. Чем больше наговорит, тем дольше будет сидеть…
— А еще сейчас Мыскин пойдет в дом Уткиной за журналом, где она отмечала…
— Я понял…
— Брать его, или что?
— Дай подумать, — Вадим плеснул в стакан минералки и выпил залпом. — Когда он должен туда пойти?
— Да, уж пошел, наверное…
— Иди туда, а как он выйдет из дома, иди за ним. Посмотрим, куда он пойдет, и будем брать…
— Хорошо… тогда я пошел…
Иван вышел из здания ГОВД и сделал большой крюк, чтобы убедиться, что никто не проследил его маршрут.
Дом Уткиной находился буквально в сотне метрах от ГОВД, и там уже во всю лаяли собаки…
Оля Уткина сидела на деревянной скамье, поджав под себя ноги. В голове все было спутано и представлялось каким-то единым монолитом: поездка в Уссурийск, пьянка с Коляном, досмотр на КП, арест, пьянка в кабинете УБОП, разговор с Шиловым, и эта сделка с Франкенштейном… фиксатая золотая улыбка Вани Шилова стояла у Оли перед глазами…
Что сейчас будет? Впереди, если верить Франкенштейну, будущее ее вполне определено — сотрудничество со следствием повлечет за собой смягчение приговора, а туманный намек на полное прикрытие совсем не ясен, хотя ведь бывает такое — ради крупного улова жертвуют мелкой сошкой…
Только вот насколько можно ему верить? Насколько можно ему доверять?
Вдруг в камере загремел замок, и открылась дверь.
Прапорщик из дежурной смены заглянул вовнутрь и тут же пропал. На пороге появился полковник Саблин.
Оля подскочила со скамьи:
— Миша…
Но неожиданно, вместо какого-то сочувствия, начальник милиции налился кровавой злостью:
— Ты что, сука? Какой я для тебя Миша? Что себе позволяешь?
— Миша, ты что… — Оля попятилась и неожиданно для самой себя опустилась обратно на скамью…
— Заткнись! Сиди, и не рыпайся, пока я буду говорить!
— Миша… — снова пролепетал Уткина.
Из ее глаз вдруг хлынули слезы…
— Ты что, сука, сделала? Я же тебе тысячу раз говорил, что без меня через КП ты не едешь! Говорил, или нет?
— Говорил… — заревела в три ручья Оля.
— А ты расслабилась! Что, почувствовала вседозволенность? Или безнаказанность?
— Думала, что будет, как всегда… — Оля ревела и ревела.
— Индюк тоже думал, — Саблин грозно смотрел на плачущую женщину. — А теперь, Оля, поздно думать. Теперь за тебя будут думать другие.
