А потом она услышала его шаги на лестнице. Она повернулась к нему и натянуто улыбнулась. Он почти не разговаривал с ней за обедом. Но это было три часа назад. Иногда настроение у него менялось слишком быстро. Но едва он заговорил, ее надежда улетучилась окончательно.
– Боже, как здесь воняет!
– Здесь не будет вонять, когда мы проведем уборку.
– И сколько времени на это потребуется? Да тут нужна целая армия уборщиков и оформителей. Но это помещение все равно будет выглядеть так же – обычным подвалом в трущобе.
Он наступил на закрытую коробку и принялся переворачивать стопку книг, которые она распаковала, с тщательно выверенным пренебрежением сваливая их в кучу. В тусклом свете его красивое недовольное лицо казалось невыразимо усталым. «Почему?» – удивилась она. Ведь именно она делала всю работу. Она вытянула руку, и через мгновение он слабо пожал ее.
«О Боже, я люблю тебя! Мы любим друг друга. Не отнимай этого у меня», – подумала она.
Он почти украдкой вытащил ее руку из своей и сделал вид, что заинтересовался одной из книг.
Когда он открыл ее, из нее вылетел маленький листок плотной выцветшей бумаги.
Она спросила:
– Что это?
– Похоже на старую гравюру. Не думаю, что она имеет какую-либо ценность.
– Можно спросить Эмброуза Горринджа, когда мы доберемся до острова Корси. Он разбирается в таких вещах, даже если они относятся не к викторианскому веку, а к другой эпохе.
Они вместе уставились на гравюру. Она была, несомненно, старая, примерно начала семнадцатого века, судя по устаревшему написанию, но сохранилась в исключительно хорошем состоянии.
Сверху красовалось изображение скелета, державшего в правой руке стрелу, а в левой – песочные часы. Снизу была надпись «Великий пофланник смерти», за которой следовало стихотворение. Она прочитала вслух четыре первых строки:
«Прекрафная, свои одежды отложи, и больше в гордофти своей не возлежи, от плотских удовольствий всех себя избавь, ведь заберу тебя сегодня я, предфтавь».
В подписи, под которой не было даты, значилось имя того, кто это напечатал: «Джон Эванс с Лонг-лейн, что в Лондоне».
– Это напомнило мне о Клариссе, – произнесла Роума.
– О Клариссе? Почему?
– Не знаю. Не знаю почему.
Он продолжал допрашивать ее с раздражением и настойчивостью, как будто это имело какое-то значение, как будто она на что-то намекала.
– Я просто сказала то, что пришло мне на ум. Это ничего не значит. Положи бумагу у раковины на сушильную доску. Покажем ее Эмброузу Горринджу.
