Я нашел кое-что гораздо лучше.
Ответ за ответом.
Глиндон Кинг.
Я отбрасываю девушку-призрака, затушив сигарету о ее сумку от Гуччи, и встаю.
Джереми смотрит на меня.
— Разве ты не собираешься остаться и спланировать последние детали следующего посвящения?
— На этот раз это сделаешь ты.
— Килл, фальшивый стратег! — Николай тычет в меня пальцем, не обращая внимания на девушку, которая трясётся в его объятиях. — Не ты ли говорил, что никто не может превзойти тебя, потому что твои планы самые лучшие?
— Так и есть.
— Тогда расскажи нам один.
— Джереми уже все знает, и я не хочу повторяться. Позвони мне, когда начнется настоящее веселье.
— Ты действительно уезжаешь, наследник Сатаны? Веселье только начинается.
— Некоторые из нас действительно учатся, Нико. Студент-медик, помнишь?
— Чушь. Ты гений.
— Все равно нужно приложить немного усилий. — Не совсем, но обществу становится легче от осознания того, что все люди и страдают так же, как и они.
Я хлопаю Гарета по плечу.
— Оставайся скучным, старший брат.
Он отмахивается от меня, и я улыбаюсь, выскальзывая с главной вечеринки и направляясь вниз. Подвал звукоизолирован, поэтому вся музыка и веселье в конце концов исчезают, когда я закрываю за собой дверь.
Красная комната появляется в фокусе, и я стою у входа, глядя на попытки шедевров, которые я пытался сделать за эти годы.
Моя первая фотография этих мышей была сделана камерой Polaroid. Мне нужно было запечатлеть момент, когда я увидел внутренности живого существа.
На второй я запечатлел Гарета, когда он ударил колено, размазал кровь по всему саду и изо всех сил старался не заплакать.
Третьим был Гарет, на которого напала собака. С тех пор он больше никогда не приближался к собакам. Если бы он понимал, что собака, которая его укусила, была больной и, возможно, бешеной, ему не пришлось бы больше так опасаться их. Но я рано узнал, что реакция других людей на угрожающие, опасные ситуации значительно отличается от моей.
Там, где я остаюсь собранным, они паникуют.
Там, где я ищу решение, они позволяют страху захлестнуть их.
За эти годы я сделал много фотографий. Некоторые из них ужасны. Другие — не очень. Но обычно они подчеркивают какую-то форму страдания.
Какую-то форму... человеческой слабости.
Сначала я фотографировал их, чтобы понять, как их реакции на определенные ситуации отличаются от моих. Потом я наслаждался знанием того, что я владею частью их души, к которой никто не имеет доступа.
Даже они сами.
Вот почему они шедевры.
