Перевес пока на стороне Коморовского, у него около пятидесяти процентов. Затем идет…
– Тусек, опять этот Тусек!
– Ошибаешься, Мирослав. Сразу за Коморовским стоит твое имя. Разрыв минимальный. И если судьба подбросит тебе козырь, то карта соперников бита.
– О каком козыре ты говоришь, Марек? – насторожился Корчиньский.
– Накал политических страстей, Мирослав. Какое-нибудь событие, которое заставит людей искать сильного лидера. Лидера, способного повести за собой. Сегодня поляки скорбят, а русские утирают им слезы.
Завтра им станет стыдно, и они захотят поквитаться. Кому, как не тебе, вести их за собой? Ну а потом, – Мышкевич хихикнул, – ТКМ.
Корчиньский машинально кивнул, хотя собеседник не мог его видеть. Популярную в Польше аббревиатуру ТКМ придумал он самолично. Расшифровывалась она как «теперь, курва, мы». Это было что-то вроде лозунга победителей, которые, придя к власти, обещают все переделать по-своему и отомстить врагам. Термин не сходил со страниц таких авторитетных газет, как «Речь Посполита» и «Политика», чем Корчиньский очень гордился.
– ТКМ, – пробормотал он, – вот именно. Я согласен участвовать в президентской гонке, Марек. Но публичное заявление об этом делать рановато.
– Правильно, Мирек. Пусть сперва закончится траур.
– Он закончится, – сказал Корчиньский, глаза которого остекленели, словно он видел перед собой не гостиничный номер, а красочную картину инаугурации.
– Тогда доброй ночи, Мирек, – пожелал Мышкевич.
– Что? Ах да. И тебе доброй ночи, Марек. На днях я с тобой свяжусь. Никуда не отлучайся из Варшавы."
"Отключив телефон, Корчиньский подошел к окну, раздвинул шторы и уставился на ночные огни Кракова. Город, который оскорбил память покойного президента, спал как ни в чем не бывало. Брат Стаса Корчиньского долго смотрел на него, а потом подышал на стекло и вывел пальцем три буквы. ТКМ. Еще до того, как они испарились, Мирослав разделся, взбил подушку и юркнул под одеяло.
Это была первая ночь после катастрофы, когда он уснул не с несчастным лицом, а со счастливой улыбкой на губах.
3
Первый помощник заместителя директора ФСБ Луконин поднес к губам стакан в серебряном подстаканнике и собрался сделать первый глоток, когда рука его предательски дрогнула. Пришлось поставить стакан на стол, прежде чем внимательно прочитать сообщение. Сделав это не один раз, а трижды, Луконин негромко выругался.
