Однако далеко не все соотечественники разделяли эту точку зрения.
Больше всего Корчиньский боялся, что в случае поражения он превратится в посмешище, политического шута. На него начнут рисовать обидные карикатуры, его будут передразнивать комики и пародисты, кто-нибудь запустит в свет мемуары о его личной жизни…
– Финиш, – повторил он, как бы пробуя на вкус это беспощадное в своей однозначности слово. – Итак, ты решил, что мне конец. Позволь же узнать, почему?
Глаза Мышкевича сделались почти такими же большими, как круглые стекла его очков, а трубка едва не вывалилась из разинутого рта.
– Я решил, что тебе конец?
– Ну да, – подтвердил Корчиньский. – Ты сам это сказал. А еще ты сказал, что моя карьера завершена.
– Я говорил о предвыборной кампании, Мирек!
– По-моему, Марек, это одно и то же.
Мышкевич расхохотался, и дым клубами вырывался из его глотки, придавая ему сходство с огнедышащим драконом.
– Иисус Христос и Пресвятая Божья Матерь! – воскликнул он. – Ты превратно меня понял. Я хотел сказать, что ты можешь больше не оплачивать услуги пиарщиков, не рваться в телестудии и не придумывать лозунги.
Дело сделано. Ты завтрашний президент!
– Ты так думаешь? – Корчиньский скромно потупился. – Правда?
– Правда, – закивал Мышкевич. – Стоит прокрутить ролик в телеэфире, и Польша твоя. Как только люди узнают, что русские укокошили всю нашу элиту, – он красноречиво провел мундштуком трубки по кадыку, – они наперегонки побегут голосовать за того, кто достаточно дерзок, чтобы показывать фигу Москве.
– Я никогда не прятал ее в кармане, Марек.
– И отлично. Теперь это тебе зачтется.
– Значит, – спросил Корчиньский, – ты считаешь, что мне продали подлинник?
Мышкевич пренебрежительно скривился:
– Подлинник, копия, фальшивка… Это не имеет ни малейшего значения. Пресса падка на сенсации. Кто же откажется от ее опубликования? А раскручивая сенсацию, масс-медиа будут раскручивать одновременно и тебя. – Подмигнув, Мышкевич покрутил в воздухе погасшей трубкой. – Единственный мой совет: почаще бывай в костелах, когда поднимется шумиха.
– Ты хочешь, чтобы я молился за упокой души Стаса? – предположил Корчиньский.
– Абсолютно неважно, о чем ты будешь молиться. Может быть, о несчастном брате. Может быть, о том, чтобы Господь покарал его убийц. А может, вообще о милосердии… – Мышкевич снова подмигнул. – Видя тебя коленопреклоненным, каждый додумает остальное. Ну а поддержка Церкви тебе необходима, так же как нимб святого.
– Шутишь? – смутился Корчиньский.
