Ответственность, разумеется, они разделяют между собой. Не из страха. Просто потому, что общее дело подразумевает совместные риски.
Президент Астафьев тогда некоторое время молчал, а потом наклонил свою большую, лобастую голову в знак согласия. Воротников был назначен директором ФСБ по его инициативе. Она была встречена в штыки всеми теми, кто окружал предыдущего президента. Немало прямых выпадов и коварных ударов исподтишка пришлось отразить Астафьеву с тех пор, но благодаря своему ставленнику он получил контроль над мощнейшей организацией, именовавшейся в не столь отдаленном прошлом КГБ.
"
"С тех пор отношения между президентом и директором ФСБ установились самые доверительные. Воротников еженедельно являлся к Астафьеву с официальным докладом, а кроме того, мог наведаться в Кремль или позвонить туда по телефону в любое удобное для себя время. Порой он так и поступал, желая предупредить президента о чем-нибудь из ряда вон выходящем. Но теперь, располагая сведениями чрезвычайной важности, он колебался.
Как воспримет Астафьев известие о том, что его авторитет грозит не просто пошатнуться, а рухнуть буквально со дня на день? Сумеет ли он выдержать удар хладнокровно или запаникует, раздавая бессмысленные, противоречащие друг другу приказы? Как поступит он с генералом Воротниковым, который по долгу службы обязан был держать ситуацию под контролем и вовремя устранить угрозу, нависшую не только над президентом, но и над всей Россией?
Не зная ответа на этот и многие другие вопросы, Воротников медленно протянул руку к белому телефонному аппарату без наборной панели, снял трубку, приложил ее к уху и попросил соединить с президентом.
Астафьев откликнулся почти мгновенно, словно чувствовал что-то неладное и с раннего утра дожидался этого звонка.
– Здравствуйте, Александр Васильевич, – сказал он. – Слушаю вас.
– Срочное дело, Анатолий Дмитриевич, – произнес Воротников.
Некоторое время на телефонной линии, защищенной всеми мыслимыми и немыслимыми приспособлениями, царила тишина, нарушаемая лишь дыханием обоих мужчин, а потом Астафьев поинтересовался:
– Насколько срочное?
– Неотложное, – ответил Воротников, поглаживая ладонью рано облысевший лоб.
– Но до вечера-то оно терпит?
– Никак нет, Анатолий Дмитриевич. Ни до вечера, ни до полудня.
Астафьев издал непроизвольный смешок, в котором не было ни намека на веселье.
– Уж не войну ли нам объявили?
– Пока нет, – ответил Воротников голосом, лишенным каких-либо эмоций, – но все идет к тому.
