А затем у меня болела задница и спина болела, а врач лагеря решил, что я застудил почки, перекупался, и меня отправили домой… Потом я часто думал об этом… было стыдно, но я хотел… Было стыдно, страшно, но я хотел…
– Хотите до сих пор?
– Я мужчина.
– Вы красивый мужчина. Вы знаете, что вы очень привлекательны?
– Я лучше умру.
Деметриос встал, подошел к нему. Он мог торжествовать: сеанс гипноза удался. Но вместо торжества были лишь жалость и сострадание. А тот прежний жгучий профессиональный интерес пропал.
– Это было и прошло, – сказал он. – Прошло. Вы слышите?
– Это было со мной.
– Это было со многими до вас. И это прошло, – повторил Деметриос. – Кончилось. И в этом нет никакого позора. Вы сейчас проснетесь.
– Да.
– Вы проснетесь на счет «тринадцать». Я начинаю считать: раз… два…
Когда он произнес «тринадцать», Ермаков глубоко вздохнул. Пошевелился.
– Ну вот и все. Запомните, в этом нет никакого позора, – повторил Деметриос.
– В чем?
– Как вы себя чувствуете?
– Нормально.
– Ермаков огляделся. – А что? Что было-то? Я уснул?
– Вы уснули и разговаривали во сне. У меня такое правило, пациенты должны знать, что было с ними в процессе гипнотического сеанса. – Деметриос вытащил из ящика диктофон, перемотал, однако, не всю пленку. – Вот послушайте. Только спокойно. Бояться больше нечего, нарыв лопнул. Вы слушайте, а потом мы с вами обсудим это. Я пока кофе сварю покрепче, чаем зеленым тут не обойдешься.
Он закрыл дверь кабинета, оставляя Ермакова наедине с записью.
Когда кофе сварился, он положил в одну из чашек маленькую голубую таблетку – из такой же упаковки, которую до этого дал Оксане для Владимира Жуковского.
Глава 23
31.08. – вид на Кремль
Катя была вызвана в управление по тревоге поздно вечером в субботу, как и все члены следственно-оперативной группы. Перестрелка в центре Москвы на Пятницкой улице и бешеная гонка по набережным – подобного не было давно.
– Такой наглости с девяностых не припомню. Таких фортелей, таких кренделей, – полковник Гущин был в бешенстве.
Гроза бушевала. И в прямом, и в переносном смысле. В ночном небе полыхали молнии, гремели раскаты грома. Гущин стучал кулаком по столу: упустили, прошляпили! И все это тонуло в шуме ливня – обильного, как потоп.
К утру поступило сообщение из института Склифосовского, куда срочно был доставлен раненый фигурант. Его прооперировали, но состояние его оставалось крайне тяжелым.
– Ни фамилии, ни адреса свидетеля мы не знаем.
