Что еще можно предпринять? Дать разыграться мелодраме в собственном холле перед Каррингом и оторопевшей горничной? От этой мысли Филипп даже заскрипел зубами. Так низко пасть он не может. На колени, если придется, еще возможно, но уж точно не ниже.
Вверху скрипнула балка. Филипп взглянул на потолок, и его сердитое выражение постепенно сменилось задумчивым. Потом он сдвинул брови и продолжил шагать.
Этот путь всегда открыт, но, учитывая их ссору – а в уме он именно так определял происшедшее, – визит в ее спальню будет воспринят как явный симптом помешательства.
И даже если она не откажется его выслушать, последствия представлялись слишком предосудительными.
Но альтернативный вариант – возвращение в усадьбу при нынешней ситуации – виделся в еще более мрачных красках. Он никак не мог предвидеть, что она способна отгородиться от него. И не подозревал, глупец, что отсутствие теплоты в ее улыбке так тяжело на него подействует.
Филипп остановился и глубоко вздохнул, пытаясь ослабить ставшее в последнее время постоянным давление в груди.
Он закрыл глаза и еще раз сосредоточился на стоявшей перед ним задаче. В обществе его давно окрестили жаждущим наслаждений гедонистом – он и сейчас четко знал, чего хочет.
А хотел он, чтобы в глаза Антонии вернулся блеск, чтобы они с ней могли обмениваться задорными взглядами. Хотел снова заставлять ее краснеть. Более всего ему хотелось, чтобы она смотрела на него как прежде – открыто, искренне, прямо – и в ее глазах снова засияла любовь.
Филипп резко открыл глаза.
В камине обрушилось полено, и он хмуро взглянул на него. Его нареченная слишком сообразительна себе же во вред, как и ему; но он еще не пробовал к ней подступиться по-настоящему – из уважения к ее невинности и глубоко укоренившегося в нем рыцарства.
Но времена рыцарства миновали.
Медленно и задумчиво Филипп опустился в кресло. На этот раз в его взгляде ясно читался холодный расчет.
Он еще ни разу не пытался завоевать Антонию.
На другое утро за завтраком Антония яростно расправлялась с печеной грушей.
С неменьшей непреклонностью и беспощадностью ей хотелось пообщаться с одной перезрелой распутницей, имеющей обыкновение появляться на публике в слишком обтягивающих и открытых платьях. Действительно, если бы леди Ардейл – она вызнала имя женщины еще в тот же вечер – стояла на берегу какого-нибудь пруда, конец этой накрашенной куклы был бы предрешен. И очень, очень печален.
И Антония чувствовала бы вину только перед вспугнутыми утками.
