Огромные черные зрачки, синие губы, блестящий от пота лоб.
– И я позволила ему… – Мой подбородок ощутимо дрожит.
– Ди, ты была всего лишь ребенком, – удивительно добрым тоном говорит Марк."
"Слабо улыбаюсь, понимая, что не ошиблась в собеседнике. Рождественский не жалеет меня, но сочувствует. И это именно то, что нужно. В жалости нет ни силы, ни веры, она заставляет быть меньше и слабее, чем ты есть на самом деле. А вот в сочувствии есть принятие, наполняющее уверенностью. «Ты не одинок. Я понимаю тебя.
Не осуждаю», – вот, что оно пытается донести.
– Мне было почти одиннадцать, – отвечаю все так же тихо, – и я прекрасно знала, что нужно делать. Не раз видела, как мама его откачивала. Стоило позвонить ей или сразу в больницу, но я не стала.
– Ты позвонила Диме.
– Нет. Точнее, да, но… я позвонила ему уже после того, как…
– Черт, – хрипит Марк. – Звучит действительно дерьмово.
– Ага. Поэтому я никому и не рассказывала. Мне хватало того, что я сама себя за это ненавижу.
– И сейчас?
– Не совсем. Говорят, многие воспоминания из детства стираются, особенно плохие, но я помню все. Отец тогда работал курьером и обычно заканчивал в семь. Мама была в больнице в ночную смену, а Димка у друзей. Мне стало скучно дома, поэтому я решила устроить сюрприз и пошла к отцу, ни у кого не спросив разрешения. Дорогу я знала хорошо, после развода он переехал в маленькую квартиру всего в трех кварталах от нашего двора. В восемь двадцать семь я подошла к его двери.
Специально посмотрела на время, хотела удостовериться, что побила собственный рекорд. Неудивительно, ведь я почти бежала…
Даже сейчас, столько лет спустя, я до сих пор не могу понять, чего во мне больше: любви к отцу, который подарил мне множество радостных и теплых моментов, или ненависти к нему же за то, что он заставил меня пережить и чего лишил. Эти чувства должны быть взаимоисключаемы: либо одно, либо другое, но, как и прежде, любовь и ненависть живут во мне.
– В восемь тридцать одну я снова посмотрела на телефон.
В комнате уже не было слышно ни звука, ни шороха. Четыре минуты, Марк. Всего четыре минуты. «Скорая» не успела бы приехать.
– Но-о-о… – тянет он.
– Но этот вывод я смогла сделать не сразу. Не через год и даже не через два.
– Долго ты еще там просидела?
Безжизненные пальцы в моих руках казались неестественно твердыми, слезы жгли глаза, и я захлебывалась в рыданиях, бормоча извинения и бессмысленные просьбы.
