Впереди еще четыре дня, когда Мэри будет с ним встречаться и, возможно, продолжать мучить его своим непроизвольным влечением к нему; четыре дня, в течение которых он должен бороться с искушением попытаться снискать ее расположение.
Утром, пока Мэри вместе с другими гостями осматривала оранжереи, лорд Эдмонд в одиночестве совершал прогулку верхом и размышлял над тем, что, возможно, для него правильнее всего было бы поддаться первому побуждению и пофлиртовать с Мэри, как это в определенной степени было накануне днем, и выставить себя в самом неприглядном свете – это для него не составит большого труда, он мастер вызывать отвращение к себе.
Вчера он так много рассказал Мэри о себе и видел, что пробудил в ней сочувствие. Странно, ведь никогда прежде у него не возникало желания рассказать кому-то о том самом черном дне своей жизни, никогда не возникало потребности оправдаться, и он еще никому не давал возможности заглянуть в свой ад. Никому, кроме Мэри. Да, он любил ее, и вопреки всем обстоятельствам и всем доводам своей совести – если она у него еще осталась – он хотел, чтобы и Мэри его любила.
Но в то же время он не хотел ни ее привязанности, ни ее сочувствия. Будет невыносимо знать, что ее отношение к нему потеплело. Гораздо лучше, если она будет так же презирать и ненавидеть его, как и прежде. А добиться этого можно только единственным способом.
Лорд Эдмонд горько усмехнулся, подумав, что, вероятно, он кончит дуэлью с Гудричем еще до завершения праздника. Но замысел того стоил.
Если он заставит Мэри окончательно его возненавидеть, она освободится от него, а он от нее.
Удовлетворенно улыбнувшись, лорд Эдмонд пустил лошадь в галоп через вспаханное поле, не заботясь о том, что может угодить в кроличью нору или какую-нибудь другую яму. «Если бы здесь был высокий барьер, – с мрачным юмором подумал лорд Эдмонд, – я не задумываясь перемахнул бы через него, потому что сейчас никто не скачет за мной вслед, чтобы повторить мое безрассудство и сломать себе шею».
А ведь на сей раз он был совсем не пьян!
* * *– До того как погода изменится, нас еще ждут грозы, запомните мои слова, – позже вечером довольно громко убеждала Дорис Шелбурн собравшихся возле нее гостей.
– А потом лето сразу кончится, осень будет ранняя. Не можем же мы наслаждаться такой чудной погодой и не расплатиться за это.
– Грозы? – Миссис Лила Ормсби взглянула на мужа, стоявшего рядом с ее креслом. – Очень надеюсь, что их не будет. Дети ужасно боятся гроз.
