Всем, чем угодно, только не чем-то лёгким для него впринципе.
— Ты права. Это не грех. Но ты знаешь, что есть грех? — он наклоняется ближе, сокращая расстояние между нами. Мое дыхание прерывается, но я не осмеливаюсь отстраниться. Не смей доставлять ему такое удовольствие. — Измена своему жениху. Но измена Альберто Висконти с одним из его лакеев? Это желание умереть, — его взгляд опускается на мои губы, и я борюсь с желанием облизать их. — Тебе и правда нравится жить на грани, не так ли?
Его слова содержат слишком много информации, чтобы её можно было переварить.
Измена с лакеем? Он, должно быть, имеет в виду Макса, и это значит… он видел нас вчера в Дьявольской Яме. И, говоря «жить на грани», он имеет в виду нашу первую встречу на утесе. Мои щеки с каждой секундой становятся всё горячее, и я чувствую, что горю и покрываюсь волдырями под палящим солнцем, но я отказываюсь убегать обратно в тень.
— Для того, кто так сильно ненавидит Дьявольскую Яму, ты часто там бываешь, — хрипло говорю я.
Он неподвижен и молчалив, пристальный взгляд скользит по моим чертам, как будто он ждет большего.
Я ненавижу то, что даю это ему.
— Альберто знает, что я провожу субботу и среду в Дьявольской Яме, а Макс — мой сопровождающий, — мой голос почти умоляющий: — Я не изменяю.
— И ты не вынюхиваешь ничего.
— Именно, я не вынюхиваю.
Я слышу шаги в холле. Они становятся тяжелее и ближе, пока не оказываются так близко, что дребезжат золотые украшения на столе между нами.
Лицо Анджело покрыто сетью жестких морщин, но даже в тусклом свете я вижу, как бешено пляшет его взгляд.
— Что ж, давай спросим его самого."
"Дверная ручка поворачивается, и свет из холла заливает комнату. Я роняю стопку бумаг, которую держу в руке, делаю шаг назад от стола и поворачиваюсь лицом к силуэту, темнеющему в дверном проеме.
Клянусь, я слышу, как Анджело хихикает.
Альберто замолкает, когда видит меня.
Его глаза сужаются, затем переводятся на Анджело и обратно.
— Что ты здесь делаешь?
О, твоё ж фламинго. Мой мозг и язык не могут соединиться достаточно быстро, чтобы придумать ответ. Он приподнимает пушистую бровь, его челюсть напрягается, пока он ждет моего ответа. Но всё, о чем я могу думать — это синяки на моем запястье, порезы на бедре. Они горят призраком его жестокости, которая с каждым днем становится все хуже.
