Они предлагают сдержанный комфорт в надежде, что те заткнутся, все время поглядывая на часы, прикидывая, когда они смогут улизнуть к своим шлюхам, ослабить галстуки и забыть о своих обязанностях перед Коза Нострой.
Мужчины Висконти, в частности, не влюбляются. Потому что влюбленность предполагает случайность, а всё, что делает эта семья, холодно и расчетливо.
Дрожащая рука сжимает мое плечо.
— Алонсо понравилось бы это место, — говорит дядя Альфредо, задыхаясь от эмоций. — Теперь он может смотреть вверх на свою церковь и вниз на свой город.
Он построил их из ничего, знаешь?
Глядя вниз на кучу грязи, которая вот-вот придавит мою мать, я коротко киваю ему. Он похлопывает меня по спине и делает шаг назад. Надо отдать дяде Альфредо должное, он хорошо понимает намёки.
Маму опускают первой, и я чувствую, что тону вместе с ней, единственная женщина, ради которой я когда-либо встану на колени. Мои сжатые кулаки исчезают в земле. Ещё одна рука ложится мне на плечо, и по блеску кольца с цитрином я понимаю, что это рука Рафа.
— Отец Небесный, поскольку ты решил призвать нашу сестру Марию Висконти из этой жизни к себе, мы предаем ее тело земле, где оно обретет своё последнее пристанище, — громко произносит епископ Франциск, его слова быстро уносит ветер.
Белое тепло проникает в мою кровь, и снова возникает эта горечь, обжигающая горло. Вкус тайны и греха, и сколько бы виски я ни выпил во время полета домой или после него, я знаю, что никогда не избавлюсь от него.
— … Прах к праху, пепел к пеплу… — напевает епископ.
Благовония горят, клубы дыма сливаются с утренним туманом. Затем появляются розы. Кроваво-красные, усыпанные шипами, они с глухим стуком падают на крышку из красного дерева. Раф приседает рядом со мной, подносит кулак ко рту и дует. По щелчку его руки пара игральных костей рассыпается по крышке, скатывается с изгиба и падает в щель между гробом и землей.
— Для моей Госпожи Удачи, — хрипит он, проводя рукой по волосам. — Удачи тебе наверу, мама.
Габ тоже опускается на колени.
Вместо того, чтобы бросить розу в руке, он наклоняется, прижимается губами к дереву и бормочет что-то длинное и проникновенное.
Самое большое количество слов, что я слышал от него за последние годы.
Цветы и открытки перестают падать, и глаза выжидающе поворачиваются ко мне.
Медленно я достаю что-то из кармана. Обертка хрустит в моей руке, и я осторожно кладу его на гроб, чтобы оно не поломалось.
Рядом со мной раздается тихий смех.
