И какая же я была дурочка, если опять вспомнила свой самый страшный кошмар в минуту слабости!
Алекс давно мертв! Его жрут черви! А я все еще воскрешаю его при каждой нервной встряске! И сама себя пугаюсь! И жить себе не даю! Сама! Сама!
— Но… — Каз пальцем легко проходится по моей скуле, трогает губы, очень чувствительные после его жесткого поцелуя, гладит нижнюю, а глаза его при этом снова теряют осмысленность и собранность, становясь бешеными, глубокими омутами, — пообещай, что мы повторим… Хорошо?
— Что… повторим? — вопрос глупый, но другие я в этот момент задавать не могу.
Да и конкретика не помешала бы.
Похоже, Казу тоже хочется конкретики, потому что он скользит пальцами по скуле в сторону уха, мягко кладет ладонь на затылок и шепчет:
— Это…
А затем целует. Опять.
И опять так нежно, так сладко и глубоко, что у меня снова подрагивают коленки, а тело становится мягким и податливым. И совсем не так, как недавно, когда испугалась и среагировала привычным образом. Нет, эта покорность, слабость — не обидна, не позорна для меня, а , наоборот, волнующая и правильная.
Именно так, наверно, и нужно реагировать на власть и силу нравящегося тебе мужчине. Мужчине, которому ты хочешь покориться, с которым ты хочешь быть мягкой и слабой. Обволакивая его каменную твердость нежной плотью, смиряя бешеный напор и агрессию податливостью и чуткостью…
Инь и ян, сплетенные в одно…
Он перестает меня целовать ровно за мгновение до того, как входная дверь хлопает, а в коридоре слышится звонкий голос Ваньки.
Отпускает и мягко подталкивает в сторону гардеробной, заставляя зайти.
Закрывает дверь.
А через секунду я слышу, как Ваня влетает в коридорчик:
— О, Каз! Здорова!
— Привет, брат, — я без сил прислоняюсь к обратной стороне двери, пытясь унять бешено бьющееся сердце и остудить красные щеки. А Каз в полуметре от меня совершенно спокоен, судя по голосу… Как ему это удается? — Ты чего тут потерял?
— Да сказали, что Маруся сюда пошла, — говорит Ваня, — вот пришел проверить, вдруг заблудилась, мало ли…
— Да она в раздевалке, Вань, я видел, как заходила…
— Да? Марусь? Ты там?
— Да, Ваня, — не знаю, какими усилиями мне удается сделать голос спокойным, наверно, это просто что-то настолько атавистичное, что даже не обдумывается, исключительно на рефлексах выдается, — я скоро, не волнуйся!
— Ага… — голос Ваньки чуть озадаченный, но, вроде бы, не подозрительный, — а ты чего тут делаешь? — хотя, нет… Рано я обрадовалась.
