Кто знает, что вкололи потом? Чем накачали?
Хаген так пристально смотрел. Прямо в глаза. И дальше, в другую нашу встречу создавалось четкое ощущение, будто он пытается пробраться в мою башку.
— Гипноз не действует на берсерков, — заявляет брат. — Как и препараты вроде “сыворотки правды”. Ты бы ничего ему не рассказал.
— А если я в обычном состоянии? Если уже очнулся?
— Тоже сомнительно, Марат, — качает головой. — Хотя если он поймал момент. Пока ты находился в бреду, он мог просто задавать правильные вопросы.
— Хаген любит эксперименты.
Под его контролем сеть клиник, где трудятся самые разные мозгоправы. Что если он не только задавал вопросы? Он мог вложить в мою башку все, что угодно. Как тут проверить?
— Никто не может управлять берсерком, — твердо говорит брат. — Это абсолютно неконтролируемая стихия.
— Он знает слишком много про меня.
— Это другое.
— Я не ощутил воздействия. Наоборот, казалось, его бесит, что он не может до конца меня прочитать. Но сука, откуда ублюдок узнал про отца? Не вижу, блять, вариантов.
Только если я сам все выложил. И тогда — кто мешал ему вложить свои приказы?
Брат молчит.
А я возвращаюсь на свое место за столом.
— Мы убили его, Марат. Все трое.
— Нет, — отрезаю. — Я убил его. Я один.
— Ты жалеешь, что сделал это? — спрашивает он.
— Я жалею, что не могу сделать это снова. С холодным разумом. Без лишних эмоций, а не в состоянии бесконтрольного припадка.
Джохар собирался привести приговор в исполнение. Он должен был сражаться с отцом. Но в итоге все пошло против нашего плана.
Отец умел подобрать нужные слова. Он умел управлять нами. Всегда.
Рустам тоже не смог занести меч. Застыл. Слушал дерьмо, которое лихо выливал наш проклятый папаша.
Я бы против него не пошел. Там. Тогда. Даже после всего, что узнал насчет его дел, даже когда осознал блядскую правду.
Но зверь внутри ничего не слушал. Для зверя не существовало иерархии, уважения к старшим и кровных связей. Зверь требовал мести. Крови. Смерти.
Ярость вырвалась на свободу. Гнев захлестнул.
Я очнулся в луже крови. Совершил самый страшный грех."
"Убить родного отца. Ничего хуже этого нет. Несмываемое преступление, за которое полагается жуткая кара.
И плевать, что мой отец был гнилой мразью. Такие у нас понятия. Такие, блять, традиции. Если бы я грохнул своих братьев, никто бы не осудил. Но отец — это запредельная черта, которую никогда нельзя переходить.
Я поднимаюсь и отдергиваю штору. По ту сторону окна другой мир. Нормальный. Спокойный.
