Сразу так надо было сделать, сразу! Еще год назад, когда впервые увидел! Прямо там надо было хватать и утаскивать! И под замок!
Нет!
Сначала в кровать — с ночи до утра, потом под замок! А потом опять — с ночи до утра!
И все! И не было бы моих мучений! Не было бы этого бешеного стука сердца сейчас, не было бы седых волос в бороде, не было бы постоянно ноющего к вечеру виска… Ничего бы не было. А моя русалка была бы. Со мной. Подо мной. И ребенок ее был бы мой!
Насколько , все же, было проще предкам!
Понравилась девушка, калым заплатил и забрал! И все! Все! А если нет калыма, силой увез! И тоже все! И женщине в голову не приходило артачиться, бежать, вообще переживать по поводу того, что что-то не так! Все было так! В силах мужчины было сделать, чтоб все было так!
А сейчас…
Сейчас я пожинаю плоды своей мягкотелости, своей неуверенности.
И глупости, куда же без нее.
Моя женщина танцует с другим. Моя женщина не хочет меня видеть, не хочет ко мне прикасаться! Боится! Я для нее - Зверь! Она не хочет ничего со мной общего иметь! Она настолько ничего не хочет, что сбежала от меня, едва представилась возможность, и легла в постель к другому! И родила от него ребенка! Это мог бы быть мой ребенок… Мой!
— Брат, осторожно, кресло сломаешь, — хрипло комментирует мое состояние Адиль, не отводя взгляда от танцующей посреди танцпола пары: девушка в белом, словно длинноногий мотылек, невероятно развратный мотылек, надо сказать, но это уже не мои проблемы.
И высокий мужчина, очень неплохо ведущий ее в танго.
Наверно, это даже красиво выглядит. Брату не нравится, но тут я его понимаю. Мне тоже не нравится.
Моя женщина — не мотылек. Она — пламя. Это проклятое платье, которое необходимо срочно содрать с нее и сжечь, к шайтану, эти волосы, черные и блестящие, забранные вверх, а по тонкой шейке — локон… И шейка эта податливо изгибается, беззащитная такая, манящая… Подойти сзади, вжать в себя, чтоб сразу поняла, насколько все серьезно… И вонзится зубами в мягкую, манящую плоть. Оставить свое клеймо на самом видном месте! Чтоб никто не сомневался, чья она! Чтоб все видели: занята! Моя! Моя!
Дышать тяжело, кальян, который мы с Адилем пытались лениво курить до этого проклятого , возмутительного представления, не помогает, не успокаивает.
Я смотрю, как посторонний мужчина трогает женщину, которую я считаю своей, несмотря ни на что, и понимаю, что терпения уже нет. Нервы истончились, не в последнюю очередь благодаря ей, самой моей жуткой проблеме в жизни.
