Весь день ходила полусонная, на очередные нравоучения свекрови реагировала вялой улыбкой и кивком… И все думала, что сегодня обязательно надо сказать, обязательно… В конце концов, может, мне нельзя так много… Этого? Может, к врачу?
Срок был совсем маленький, на тесте, который я, сбежав в торговом центре от свекрови на пять минут, купила в аптеке, указывалось всего четыре недели…
Я понимала, если запишусь к врачу, первой об этом узнает свекровь, а потом Азат. А я хотела присутствовать при известии. В конце концов, это мое право!
Вечером Азата долго не было.
Не выдержав, я набрала ему.
Голос мужа был напряженным, недовольным, но со мной он говорил ласково. Обещал скоро вернуться и в этот раз поужинать со мной. Сначала.
Он так властно и однозначно добавил это слово, что я вся загорелась румянцем, вздохнула прерывисто, Азат услышал это вздох и довольно рассмеялся. Ему нравилось меня смущать, нравилось делать что-то такое со мной, неприличное, о чем никогда никому не расскажешь, а потом намекать на это… От такой недосказанности, понятной лишь нам двоим, у меня постоянно терялся словарный запас, а муж выглядел невероятно довольным.
— Ко мне Рахмет зашел, сладкая, перезвоню, — сказал Азат.
На заднем фоне отчетливо прозвучал “салам” Саюмова, потом какое-то шуршание, и я поняла, что муж не отключил связь…"
"Что меня остановило от нажатия на красную кнопку? До сих пор не понимаю, не могу осознать. Судьба вела, наверно.
Я просто держала трубку у уха и слушала разговор мужчин.
Пару предложений о делах, которые я не особенно поняла, что-то о новом офисе, потом неразборчиво… Я уже хотела положить трубку, но затем услышала свою фамилию.
— Перозовы… — выдохнул Рахмет с горечью, как мне показалось.
— Ничего. Воспитать можно, — ответил Азат, а я замерла, не понимая, о чем он. Кого воспитать? Меня? Меня?
— На крайний случай, если женщина дурит, можно дождаться, пока родит, а потом…
— Что именно?
Я поразилась, насколько холодным был голос мужа в тот момент, как сильно он отличался от низкого, хриплого воркования, которое слышалось совсем недавно в трубке.
Он… Обо мне так холодно? Трубка тряслась в моих руках, на глаза наворачивались слезы. Я упрямо сжимала губы и лихорадочно вслушивалась в разговор, не предназначенный для моих ушей.
— Потом ее услать в дальнее имение, а сына — в пансионат. Пусть воспитывается правильно. Мужчиной. Воином. Такая легкомысленная женщина, по клубам шастающая, не достойна воспитывать сына.
У меня все в груди оборвалось.
