И я поступаю так, как поступала сотни раз до этого. Локтем открываю дверь, прыгаю на землю, ударившись коленями об асфальт, но поднимаюсь и бегу.
Потому что страх сильнее боли. Потому что адреналин сильнее любви к собственному ребенку. Потому что, когда тебе угрожают насилием, когда за тобой гонятся собаки, ты забываешь о своей физической форме, ты забываешь о благоразумии, ты просто физически не можешь не бежать.
Мужики, конечно, погнались за мной. Я товар, за который им заплатили. И, несмотря на свою похоть, в первую очередь они боятся потерять меня.
Поэтому бегут, потрясывая своими животами, размахивая кулаками, пока из их рта рвутся непотребства, от которых сворачивается кровь.
Я могу вступить в схватку. Я могу постоять за себя, палок здесь много, но руки связаны, а ногами максимум я смогу пнуть одного. А второй пнет меня. И хорошо, если не в живот."
"Самое главное не упасть, это самое главное, что я себе шепчу, продолжая пересекать лес, сворачивая то вправо, то влево, в зависимости от роста деревьев.
Именно так я и должна была поступить, когда оказалась в России. Просто убежать от Никиты и забыть о нем.
А теперь я здесь и бежать становится тяжелее. Пуховик тоже не создает легкости. Особенно когда потная рука хватает меня за него.
Боже! Но мое мычание сквозь кляп заглушает даже не треск ткани, а оглушительный звук выстрела. Прижатая к боку одного из водителей я поворачиваюсь и сквозь слезы вижу Юрия Вячеславовича.
Еще никогда я не была так ему рада. Слезы льются из глаз градом, а тело полностью расслабляется, словно отпустили натянутый канат.
И только рука мужика поддерживает меня на весу.
— Отпусти девочку и иди к машине, тебя работа ждет, — говорит Юрий безапелляционным тоном, и Боров меня отпускает. После чего новый член нашей вечеринки убирает пистолет. Водитель мог и не знать Юрия, но такого тона он ослушаться не может. А может его испугал вид орущего товарища, который держится за бедро, штанина на котором уже полностью в крови. — Ну что встал! Помоги ему!
Водители уходят, а ко мне подходит Юрий, и я впервые в жизни не знаю, что сказать.
Он в кожаной куртке, шапке, грубых ботинках с приличным слоем грязи. Но не узнать его невозможно, и я вся подбираюсь. Потому что совершенно не знаю, что от него ждать. Точно не того, что он достанет из кармана другую шапку и нахлобучит ее мне.
— Ты не в Москве. Здесь холодно в этом году, — произносит он и ножом распарывает веревки, затем аккуратно снимает скотч, про который я уже забыла.
