Алена
На одном из поворотов меня чуть заносит. Я бьюсь головой о плоскую грудастую красотку и мне сразу вспоминается, как я ударилась головой об потолок в доме Черкашиных. Это был чердак, где играли дети, и потолок там был необычайно низкий. Мы все вместе поехали на новый год в их загородный дом. Первый полноценный новый год в моей жизни. Наверное, поэтому я не захотела отмечать его с Никитой и выяснять отношения вместо того, чтобы просто улыбаться проделкам малышей. С ними и проблемы свои забываешь, потому что в полноценной обеспеченной семье не может быть проблем, кроме тех, которые мы придумываем себе сами.
Елка, мандарины, оливье и жаренная в духовке курица. Все эти запахи, воспоминания помогали мне держаться в этом смраде. Но даже они не заглушали страх, когда мы проехали-таки таможню и оказались на территории, где у меня больше нет прав. Здесь я незаконно. Здесь я в не меньшей опасности.
Наверное, мне правильно заклеили рот, потому что желание закричать: «Помогите, тут дети!» было сродни желанию поскорее взять своего малыша на руки.
Но я сидела как мышка, потому что знала, прежде чем я успею выбежать и что-то прокричать, меня просто пристрелят.
Этим ребятам, судя по всему, терять нечего. Оба родившиеся в тюрьме, они привыкли только к грязи и людскому сволочизму. У них не было воспоминаний, которые бы помогали им совсем не погрязнуть в человеческой мерзостности. У них не было хороших людей, которых я встречала на своем пути столь же часто, как и уродов.
Как часто люди, не получавшие добра от жизни, втаптывают в грязь других.
Но даже жалость к ним не мешает хотеть их убить только за одно желание меня изнасиловать. Это уже на подкорке. Так я относилась ко всем, кто считал меня мясом. И сейчас сделать это им не составит труда. Руки у меня связаны, рот заклеен, а беременность обеспечит им безопасность, потому что страх сильнее желания оставаться чистой ради Никиты. Возможно, я вообще больше никогда его не увижу. Но с теплотой буду вспоминать каждый день с ним. Даже самый плохой.
Но ничего из этого не помогает моему благоразумию, когда мы заезжаем на пустующее место стоянки, а свинячие глазки мужиков начинают влажно мерцать.
И я прошу себя, буквально уговариваю.
Насилие не хуже смерти твоего ребенка. Это просто два вонючих члена. Они не тронут, если ты не будешь сопротивляться, они не тронут тебя, если ты не будешь пытаться сбежать.
Но стоит им выйти отлить, как мыслей не остается, только пронизывающий насквозь инстинкт самосохранения.
