Всю свою силу Бабкин вложил в то, чтобы резко швырнуть ее, схватившись за нижнюю перекладину. От удара Ирму отбросило назад."
"Три выстрела, один за другим, прорезали тишину. Илюшина оглушило. Он бросился к коляске, со страшным грохотом упавшей на пол, схватил старика и потащил за диван. Над его ухом залихватски свистнул хлыст, и тотчас со звоном осыпалось стекло.
– Лежать! – дико заорал Сергей.
Макар запоздало понял, что только что избежал пули. Он послушно упал на пол. В ушах у него гудело, он чувствовал себя так, будто голову сунули под колокол.
Крики, снова грохот, короткий вопль Бабкина – и стало тихо.
– Серега! – позвал Илюшин и не услышал собственного голоса.
Он поднял голову, ожидая увидеть нацеленное на него пистолетное дуло. Но увидел в двух шагах от себя Бабкина, который прижимал к полу Елену Одинцову, заломив ей руку за спину.
– Макар! Пистолет возьми! Макар!
Илюшин встал, поднял оружие и помотал головой. Бабкин вздохнул и выпрямился.
– Ты что? – опешил Макар. – Держи ее!
– Не ори.
– Что?
– Она без сознания, я ее вырубил.
Без сознания, говорю! Тебя что, оглушило?
Макар с силой прижал пальцы к ушам, и колокол вдруг затих.
– Господи, я чуть не…
– Ты цел? Цел?
Бабкин ощупал слабо сопротивлявшегося Илюшина с ног до головы и облегченно выдохнул.
– Вот же бешеная сука! Три пули в потолке, одна в окне. Надеюсь, на улице никого не убило. А Гройс-то как? Вот смешно будет, если у него сердчишко не выдержало всей этой пальбы.
– Мне бы твое чувство юмора, – сказал Илюшин.
Пока Бабкин связывал руки неподвижно лежащей Одинцовой, Макар заглянул за диван и остановился, пораженный открывшейся ему картиной.
Старик, живой и невредимый, сидел, прислонившись к стене. К себе он крепко прижимал перепуганного до смерти пса.
– Здрасьте, Михаил Степанович, – сказал Илюшин. – Вы зачем собачку мучаете?
Гройс медленно стащил с головы платок, провел им по губам, стирая помаду. Затем поднял на Илюшина воспаленные глаза.
– Моя собачка, – хрипло сказал он. – Что хочу, то и делаю.
В яблонях пел соловей, откуда-то издалека доносился шум трамвая, и мужской голос на балконе третьего этажа убеждал Люсю, что она изменщица.
Невидимая Люся вяло отругивалась.
Сема встал, прикрыл створку. Соловей, Люся и сердитый влюбленный пропали.
За окном стояла ночь, такая густая, что ее можно было разливать в банки из-под варенья. В нем бы плавали засахарившиеся звезды.
Михаил Гройс сидел в кресле, с бокалом коньяка в одной руке и долькой лимона на блюдечке в другой.
