У его ног лежал, положив голову на ботинок Гройса, криволапый черный пес.
– За вас, друзья мои! – Верман поднял свой бокал.
– За вас! – сипло повторил старик.
– За счастливое завершение дела!
Верман, Сема и Гройс чокнулись с Илюшиным и Бабкиным.
– А теперь рассказывайте, – сказал Моня. – Рассказывайте от начала до конца. Я хочу слушать это как песню, как поэму, как легенду, дьявол меня разбери, потому что это ваше лучшее дело!
– Это наше худшее дело, – буркнул Сергей. – Нас обвела вокруг пальца одна-единственная обезумевшая тетка.
Если бы не случайность…
– Если бы не Миша Гройс! – поднял палец Дворкин.
– Если бы не вот этот пес! – проскрипел старик.
– Не забегайте вперед! – взмолился Верман. – Как это называется? Спойлеры! Без спойлеров, иначе я потребую деньги за сеанс обратно.
– А мне можно и с ними, – разрешил Дворкин. – Что стало с женщиной? Миша молчит и не хочет вспоминать ее, так скажите хоть вы. Как ее? Елена?
– Ирма.
– Серега ее связал, и мы вызвали полицию. – Макар наклонился и плеснул себе еще коньяка.
– К тому времени, когда они приехали, она уже пришла в себя…
– Очень условно пришла!
– Да, физически все было нормально. Но она выглядела… – он запнулся, подыскивая слово, которое отражало бы состояние Одинцовой точнее, чем «сумасшедшая». – Одержимой. Да. Именно одержимой.
Бабкин поежился, вспомнив, как Одинцова, сидя на полу и уставившись перед собой, с какой-то чрезмерной, избыточно четкой артикуляцией проговаривала стихи про сову – словно девочка, выступающая на утреннике.
Старая девочка в рваных колготках, стоптанных туфлях и юбке, помявшейся в борьбе за мячик. С ее губ слетали строки о том, что совы опасны только ночью, а днем к ним можно подкрасться и дотронуться до головы, но если коснуться белого пера, сам обратишься в косматую птицу с круглыми глазами и навсегда останешься в ее теле. Она читала три строфы и без паузы начинала заново. От этой механической декламации, выглядевшей так, будто ее лицевыми мышцами шевелили упрятанные под кожу шестеренки и зубцы, у него по спине побежали мурашки.
Сергей видел много психов на своем веку и считал, что не боится их. Однако в Одинцовой было что-то невыносимо жуткое. Он упрекнул себя в излишней впечатлительности и хотел уже разрядить напряжение шуткой, но, бросив короткий взгляд на Илюшина, вдруг понял, что тому тоже не по себе. Если уж Макара пробрало от вида этой бледной тетки с мертвыми глазами, значит, дело не в нем."
"А вот старик смотрел на нее спокойно.
