Надя смотрела на чистое, без единого облачка, голубое небо, на пожелтевшее поле на краю деревни, на темный малахитовый лес и думала, что жизнь, как говорилось в известном фильме, оказывается, начинается не только в сорок лет, а даже и в сорок пять. Когда почти совсем перестаешь в это верить. И так, как выяснилось, бывает. Кто бы мог подумать?
Потом спохватилась и бросилась в дом – готовить мужу завтрак. Как ни крути, а скоро надо уезжать.
Здравствуй, Париж!
Он позвонил ей по дороге из офиса. Как всегда: «Привет, как дела?»
«Нормально», – ответила она.
– Любимое слово – «нормально», – усмехнулся он и осторожно спросил: – Я заеду?
Вопрос человека, не уверенного в том, что его хотят видеть.
Она ответила, вздохнув, через пару секунд:
– Заезжай. Только у меня из съестного – предпенсионного возраста рокфор и остатки кофе.
По дороге он заехал в магазин, купил продукты и через час уже стоял на пороге ее квартиры. Она открыла дверь, и он увидел, какое у нее бледное и замученное лицо.
– Опять не спала? – спросил он, вешая на вешалку пальто.
– Спала, – ответила она. – Я теперь все время сплю.
– Это хорошо, – кивнул он.
Она посмотрела на пакеты из супермаркета.
– Ты сумасшедший, – сказала она.
– Тебе надо есть.
– Ну, тебе виднее. – Она усмехнулась. – Ты всегда точно знаешь, что мне необходимо. Даже если я в этом сильно сомневаюсь.
Он предпочел не ответить. По бесконечно длинному коридору они прошли на кухню.
«Какая все-таки идиотская квартира, – в который раз подумал он. – Комнаты крошечные, кухня с гулькин нос, а ванная и туалет – огромные.
Проектировал, определенно, маньяк. Или кретин».
Они вошли на кухню, и он сел на табуретку. Она достала из шкафа турку.
– Ты голодный? – спросила она.
Он мотнул головой.
– Нет, на работе обедал. Спасибо.
Она разлила кофе по чашкам и села напротив него.
– Какая за день? – он кивнул на чашку.
Она махнула рукой – мол, какая разница.
– Счастье, что этот бред наконец закончился. Девять дней, сорок дней. Кому это надо? Никому это не надо, – упрямо сказала она.
– Ни мне, ни всем остальным. Ни тем более ему. Ты же знаешь, как все эти примочки ему были до фонаря. А мне выслушивать все эти «милые» речи? Эти соболезнования, сожаления и сочувствие? Полный бред. Все лгут, его никто не любил. Ни его маман, ни его сестрички полоумные. Ни эта Эмма, мать его ребенка. Никто. Все только пользовались. Впрочем, я их понимаю. И даже не осуждаю. Любить его было сложно. Вот ты, например. Лучший, так сказать, друг.
