Я скидываю вазы с цветами на кафельный пол. Грохот, шуршание листочков, веточек и бутонов, лужи воды и расколотая керамика.
После третьей вазы я кричу.
Истошно.
Выпускаю из себя боль, ненависть, гнев, жалость к себе и черное отчаяние. Моя жизнь разрушена и в ней не осталось правды, чистой привязанности и уюта.
Мы оказались не в болоте, а в вонючей выгребной яме Вячеслава. Мы оказались по уши в дерьме, и спасибо Алле, что толкнула тирана-извращенца к сердечному приступу.
Вот еще одно прозрение.
Я плохой и отвратительный человек.
Мне совершенно не жаль Вячеслава, и я рада его смерти.
Он годами уродовал Гордея, изуродовал меня и тянул свои лапы к нашим детям. И мне даже жаль, что умер он так быстро.
Это несправедливо.
— Несправедливо! — верещу я и переворачиваю высокую тяжелую вазу с белыми розами на пол. — Мудила! Ненавижу!
За стеклянной стеной стоит и наблюдает за моей бесноватостью Гордей. Под моими ногами хрустят осколки, стебли и растекаются лужи.
Смотрю на Гордея, а он на меня.
Вокруг меня цветы, а между нами прозрачное стекло.
Какой символизм, и как он идеально вписался в итог нашей семьи.
Теперь Гордею осталось сунуть сигарету в зубы, закурить, глубоко затянувшись, и уйти, выпуская клубы дыма, в новую жизнь без меня.
А я останусь в луже среди осколков и гниющих цветов, от сладкого аромата которых хочется проблеваться.
Но Гордей не уходит.
Стоит и смотрит.
В нем нет осуждения, гнева или снисходительной жалости. Он тоже наблюдает итог наших отношений по ту сторону стекла.
"
"На секунду мне кажется, что он за пеленой моих слез идет рябью, и я вновь вижу его двадцатилетним.
Только на секунду, но это мгновение из прошлого, в котором я была влюблена до искр в глазах и глухих частых ударов в груди, вспарывает меня болью и дикими сожалениями.
Я ведь предала даже не Гордея, а саму себя и свое желание быть счастливой с любимым.
Гордей чешет щеку, подхватывает пиджак с пола и через несколько секунд он уже рядом со мной.
Когда он накидывает на плечи пиджак, я понимаю, что меня колотит, но холода я не чувствую.
— Пошли, — тихо отзывается Гордей. — Еще сляжешь потом с какой-нибудь пневмонией.
— Ну и пусть… — еле передвигаю ногами.
— Любишь ты все в драму переводить.
Не слышу в голосе Гордея высокомерия или раздражения. Есть тихая шутливость, которая меня удивляет до задержанного в груди выдоха.
— Что? — Гордей настороженно изгибает бровь. — Ты не согласна? Что это еще за пусть я заболею?
— И умру, — всхлипываю.
