Пока брат и сестра плескались я, помыв руки, нарезал огурцов и помидор и попросил:
— Расскажи, за что ты того козла грохнул. Ну, когда с работы вылетел
Он глянул на меня оценивающе и признался:
— Это был педофил-извращенец. Жизнь циклична, ты столкнулся с тем же самым.
— И отец пошел против руководства, чтобы помочь. Вот. — Я вытащил из рюкзака статьи, которые написал для газет. — У тебя есть знакомые журналисты? Было бы неплохо это опубликовать.
Дед просмотрел текст, вскинул брови.
— Кто это писал?
Я пожал плечами.
— Неужели ты?
— Ну а что делать.
Он покачал головой.
— Это талантливо! Не каждый взрослый так сможет. Попытаюсь помочь.
И тут дед хлопнул себя по лбу и пошел к телефону — звонить бабушке и отчитываться, что с внуками все в порядке, а я выгреб деньги из карманов, забрал то, что отдал Борису, пересчитал. Получилось 28000.
Поговорив с бабушкой, дед сосчитал свой заработок — 36000.
Борис похвастался:
— Четыре с половиной тысячи на шелковице и смородине!
— Круто, — оценил дед.
Наташка сосчитала деньги еще раньше и гордо заявила, выходя из ванной и вытирая волосы:
— Восемь с копейками! Из воздуха!
— Да ты вообще Скрудж! — оценил я. — Приедешь модная, все от зависти лопнут, а Лялина первая!
Сестра просияла. Никогда ее такой счастливой не видел.
Душ я принимал последним. За стол мы сели все вместе, поели божественное жаркое, Борис аж тарелку хлебом вымазал.
— Вот это вкуснятина! Спасибо, деда!
Наташка зевнула, прикрыв рот рукой, доела, и глаза ее осоловели.
Дед был совершенно прав: непродолжительный сон нам не просто нужен, а жизненно необходим. Иначе начались бы капризы, и отдых был бы испорчен.
— Да, очень вкусно, — сквозь зевок сказала Наташка, собрала тарелки, шагнула к раковине и принялась их мыть, удивилась горячей воде, которая не заканчивалась.
Дед не стал ее останавливать — типа ты что, внученька, ты же в гостях."
"— И что, вообще не отключают? — не поверила она своим глазам.
— Летом на пару недель. Так, домывай посуду — и спать.
Через два часа разбужу вас, и — гулять. Завтра с утра — на рынок, потом на ВДНХ на карусели.
— Давай не пойдем на ВДНХ, — скривился я. — Лучше, вон, в Третьяковку сходите.
На языке крутилось, что ВДНХ — лицо не просто Москвы, а всей страны, и видеть запустение и разруху попросту больно. Такое же ощущение, когда в обоссанном опустившемся алкаше узнаешь приятеля, который подавал большие надежды.
— Почему это? — Борис от возмущения хлопнул по столу.
