А может, и города.
— Тренировки, здоровый образ жизни, отсутствие дурных привычек, — невозмутимо пояснил я, — следовал указаниям мамы — надевал шерстяные носки и теплые подштанники. (А еще — выкапывался из могилы, куда меня закопали менты! — чуть не добавил я. Но опомнился. Не надо родителям знать такие подробности моей непутевой жизни. Зачем им переживать?)
— Шутник! — проворчал отец, потирая руку, а мать радостно засмеялась:
— Умыл тебя сынок? Так-то! Будет меня кому на старости лет защитить!
— От кого? От твоих поклонников, что ли? Представляешь, сынок, до сих пор к ней мужики клеятся! Ну хоть метлой отгоняй! Узнаю чего, прибью вместе с хахалем слыхала? (Опять начали! Вечерняя разминка — матери нравится, что папахен типа ревнует, а он изображает из себя ревнивого самца.
И все довольны. Кстати сказать, мать до сих пор красавица, это точно. Не все тридцатилетние так выглядят, как она. Ну что сказать — нимфа есть нимфа.)
— Ну тебя, — в этот раз мать не повелась на отцовские бредни, — сын сидит за столом, а ты ерунду какую-то несешь.
Пусть расскажет, что с ним было, где пропадал. И где его девушка. Я так надеялась, что понянчу внуков…
— Понянчишь, мам. Скоро у тебя будет внук. Или внучка. Беременна жена. Только жена моя далеко отсюда, очень далеко.
— Где? В Москве?
— В Москве. Только не в этой Москве… — я вздохнул и начал свой рассказ. Рассказывать пришлось долго — родители перебивали вопросами, и я терпеливо на них отвечал. Даже на самые глупые. Например: «Ты перешел в мусульманскую веру?! Ты не радикальный исламист?!», или: «Хо-хо-хо! Молодец, сынок! Моя кровь! А ты как с ними спишь — по очереди или сразу?!» Понятно, кто тут чего спрашивал.
Конечно, рассказал не все. Многое оставил за кадром. Политические дела, страшные дела — вроде закапывания меня живьем. Постарался выстроить некую версию событий, не углубляясь в подробности. Зачем моим родителям знать лишнего? И все равно, даже с сокращениями, рассказ вылился в полуторачасовую балладу — «Хождение за три мира».
После того как я закончил рассказ, родители долго молчали, а потом отец, без обычного ерничества и игру в «простого парня», сказал:
— Потрясающе.
Если бы я услышал это откуда-то со стороны, сказал бы — весело врет парень. Но тебе я верю. Ты никогда не умел врать как следует.
Он потер выпуклый лоб, зажмурился и с сожалением добавил:
— Ты понимаешь, в какой опасности находишься? И все мы — вместе с тобой? Понимаешь, ага. Так как ты думаешь все разрулить? Есть соображения?
— Есть.
