Тогда она заплакала навзрыд, схватившись за голову, раскачиваясь, как статуя античной обнаженной девушки.
Мы с Машей перепугались, кинулись к ней, стали успокаивать, расспрашивать, что с ней случилось, и она, видимо, расслабившись от стресса, от переживания, от долго сдерживаемой, зажатой в себе боли, выдала:
— Мой-то не спит со мной уже год! Секретарш дерет да комсомольских активисток! Кобель гребаный! Говорит, на себя погляди, я еще молодой мужик, а ты? Говорит, и чего тебе надо — все есть, в золоте ешь-спишь, чем ты недовольна?! Хрена мужского захотела? Так заведи себе хахаля — только чтобы я не знал, узнаю — прибью! Сволочь такая! А я ничего не могу сделать! Если он не хочет меня, что я поделаю?!
— Теперь вы красотка, — улыбнулась Маша, — секретаршам до вас, как до Москвы пешком.
Теперь он вас точно из постели не выпустит.
— Только нужен ли он мне теперь? — зло усмехнулась Маргарита. — Мне кого-нибудь помоложе надо. С этой старой сволочью спать — после его трипперных активисток? Гадина… теперь он меня будет упрашивать, чтобы я ему дала! Спасибо, Ванечка! Вы — гений! — Маргарита обняла меня за шею и, прижавшись всем телом, поцеловала прямо в губы.
Маша потом сказала, что было желание просто оттащить бабенцию от меня за волосенки — поцелуй был совсем не материнский и заходил за границы простой благодарности пациентки к своему лекарю. Больше это было похоже на ласки двух любовников…
После того как из дебелой матроны я сделал молоденькую красотку, жизнь наша закрутилась, мелькая, как в калейдоскопе.
Мы так же принимали людей со всего города и даже страны — сообщили адрес тем, кто ждал нас в очереди у старого Машиного дома, но теперь в числе наших посетителей были и ВИПы. В основном женщины, но были и мужчины — их я подлечивал, кстати, избавляя и от вредных привычек — многие из них были алкоголиками. А уж пристрастие к курению было у каждого первого. «Наследие войны, — как пояснил один из клиентов. — Когда покуришь, есть не так хочется…»
Люди, что к нам приходили, были разными — как и раньше.
Бедные, богатые, молодые и старые — все, кто был безнадежно болен. Поток людей казался нескончаемым, бесконечным, как вселенная. Никогда не исчезнут болезни, и никогда не исчезнут те, кто страдает. Одно меня радовало — хотя бы ненамного, но я делал этот мир счастливее. Сотни людей обрели здоровье, и надеюсь — счастье. Сколько это все у нас продлится — я не знал, да и знать не хотел. Как идет все, пусть так и идет. Мне было хорошо.
