Не лично, конечно, а через книги, а потом уже и мы узнали…
Дэн засмеялся в открытую и даже похлопал мне, только «браво» не закричал.
– Кто это там хихикает? – услышала мама тут же его смех. Я бросила на партнера уничтожающий взгляд и нервно покрутила пальцем у виска. Смерч молитвенно сложил ладони, прося прощения за шум.
– Это не кто, а что.
– Что?
– Сероко, – выдавила я. Дэн беззвучно заржал в подушку.
– Маша, как же картина смеяться может? – рассердилась мама, почувствовав, что я вожу ее за нос. – У тебя не галлюцинации ли? Может, ты в наркопритон поехала, а не в музей? Тут как раз на соседней улице один нарко…
– Мама! Ну это же авангард! Понимаешь? Авангард! – тоном завсегдатая бомонд-тусовок воскликнула я, перебивая ее.
– Тут все не такое, как в общепринятой культуре. Это контркультура. А смех издает Сероко.
– Да ты что! Оно что, живое? – закипела родственница еще сильнее.
– Для Радова – да. Он наряду с художественными техниками использует и современную электронику. Это очень модно и креативно.
А смех – это сущность Сероко. Это… м-м-м… Мама! Веселовский, Бахтин, Рабле – все они писали о смехе. Ты знаешь, какое внимание они уделяли ему как общекультурному явлению? – начала нести дикую чушь я.
Теперь Дэн сидел на кровати, согнувшись пополам, все так же продолжая обнимать подушку. А все из-за него это приключилось! Не поперлась бы я в клуб, спала бы сейчас себе дома спокойно и не кормила бы маму невкусной лапшой здоровенных размеров и гротескных форм.
– А Радов как человек, объединяющий в себе все пласты культуры… э-э-э… Чтит предшественников! Рабле смеховую культуру в текстах использовал, Томас – в картинах.
Хорошо, что мама не знала, что вышеперечисленные мною господа к живописи не имели никакого отношения. Только если самое отдаленное. А то она бы меня через трубку задушила, а так я смогла задурить ей голову…
– Господи, зачем я тебя отправила учиться на факультет искусствоведения, дурдом какой-то на этих твоих выставках творится! – посетовала мама.
– Не признаю этих твоих странных модных картин.
– Это не дурдом. Это жизнь, перенесенная на холсты, но выходящая за их грани, – гордо произнесла я. – Одним словом, искусство, мамочка.
– Так, грань моя ненаглядная, когда ты дома будешь? – вновь посуровела мама.
– Утром, – пообещала я и услышала папин голос:
– Вера, хватит к Машке приставать, иди уже спать. Поздно…
Слава Богу, мама его послушала и, всего лишь пару минут почитав мне нотации, положила трубку.
