Люд, что в ладу и мире живёт, да другим не мешает, люблю. Волю, простор и свободу наши, исконные, — Всеслав не говорил — вещал. Лицо волхва светлело с каждым словом, и будто бы даже часть морщин разгладилась. — Да в том беда, что власть головы дурные за́стит да дурманит, как зелья их вонючие. Кто слаб душою — враз выгорает нутром да норовит побольше загрести, не думая, ни зачем, ни как удержать потом. С тех пор, как дурище Псковской носатые ромеи последний ум отбили дорогими подарками, ослепили златом да каменьями, не стало лада на земле.
А внук её младший так и вовсе как ополоумел. С малых лет воспитывала его, говорят, жадным да злопамятным, по-бабьи: помни каждого, кто обидел или глянул косо, а как в силу войдёшь — отыграйся. Вот он и отыгрался, тьфу!
Раздражение князя было подлинным, такое не сыграешь. Память Всеславова хранила рассказы стариков, что ходили со Святославом, наводя ужас и собирая богатую дань в землях от Оки до Дуная, от Варяжского до Хвалисского и Русского морей. А моя память пыталась найти и не всегда находила сведения о том, кому же потом отошли те земли.
Вспоминалось, что вслед за разбитыми хазарами Степь наслала торков, а теперь и половцев. А вот почему дунайские земли теперь управлялись не русской волей — ни словечка, ни мыслишки. Кроме предположения, что их кто-то на что-то сменял. Чтобы истинной вере и её носильщикам было поспокойнее.
— Удивил ты меня, Всеслав, — задумчиво проговорил Буривой. — Мало кто из князей так, как ты, думает, да ещё и признаться в том не боится и не стыдится.
Я, как ты знаешь, кривду чую. В тебе нет её. Многое есть — а её нет.
— Домна говорила, — кивнул я, подтверждая, что о его навыке полиграфа был осведомлён. — А чему удивляться-то? Правду говорить легко и приятно.
Неожиданная цитата из моей памяти пришлась князю по душе. А волхва озадачила ещё сильнее.
— Это пока за правду дерева́ми надвое не рвут да на костёр не тащат, — ещё медленнее и задумчивее протянул он.
— Коли за правду смерть принять не готов — нечего и вовсе рта разевать, я так мыслю, — ответил князь.
— А ты, коли старых Богов помнишь да чтишь, почто в Софии новому кланялся да крестился? — вопрос старика был как удар из-под руки, хлёсткий, который на ринге замечаешь, только пропустив. Или вообще не замечаешь, потом от тренера узнаёшь, как так вышло, что свет выключили в третьем раунде.
Рысь и Гарасим напряглись одновременно. Их фигуры будто бы стали более жёсткими, угловатыми, хотя ни единого движения или жеста сделано ими не было.
