— Я — ближник князя, наречён Гнатом, люди прозвали Рысью, — друг говорил спокойно и руки держал на виду. Жизненный опыт, разный, очень разный, подсказывал ему, когда, с кем и как стоило вести или не вести разговора. Почти всегда, на княжьей памяти, верно. И на этот раз, видимо, тоже.
— Слыхал я про Гната-Рысь, — с интересом смотрел великан, спускаясь с трёх жалобно скрипнувших ступенек и выпрямляясь во весь рост. Становясь едва ли не вровень с нами, сидевшими на конях, — Про Немигу, если не врут, говорят, что это ты ближника Изяславова, Фомку-Мечника из лагеря умыкнул.
Было ли?
— Было дело, — будто поняв что-то важное, Гнат махнул мне приглашающе, а сам перекинул ногу через высокую луку седла, словно за столом повернувшись к соседу, продолжая разговор, — он сперва-то не хотел с нами идти, а потом как пошёл, как пошёл — не остановишь! Вперёд нас, почитай, прибежал!
— Ну? Он сроду бегать не умел, ходил и то медленно. Не то гонор мешал, не то ещё что, — уже явно улыбаясь продолжил великан.
Я тем временем подъехал и остановил своего сивого Бурана вровень с Гнатовым Булатом.
— Что-то ещё навряд ли мешало, нечем там было хвастаться Фомке, — доверительно, как другу, поведал Рысь. И оба заржали, едва не напугав коней.
Фома Мечник был начальником охраны Изяслава. Той ночью, когда жутко выла сама земля и лес вокруг, пугая до икоты дружину Ярославичей, а из-под снега в чистом поле начинали лететь смертоносные стрелы, да с разных сторон, Гнат и его ребята в очередной раз отличились.
Когда Лютов десяток проложил подснежные ходы для Яновых стрелков, Рысь с пятёркой отъявленных злодеев отправился дальше. Они умудрились протащить высокие щиты, и держали их над собой, да так, что несколько раз дружинные буквально шагали по их головам. Были бы на переднем краю конные — точно провалились бы, как и вся та их афера. Но конные были позади, возле леса, и на крыльях-флангах, и диверсия удалась. Поэтому когда в одну сторону с криками скакали и бежали, бросая шатры, ратники Ярославичей, в другую под снегом пробирались шесть нетопырей с большим тюком.
Развязывая который передо мной, Рысь сиял весенним солнышком, улыбаясь так широко, что белая глина, намазанная густо на лицо поверх гусиного жира, трескалась и отваливалась кусками. А в тюке лежал оглушённый и связанный Фома, несколько минут назад провалившийся под землю прямо на глазах своих десятников.
