Вой и адский хохот, раздавшиеся из-под снега, что донесла до них метель, помешали броситься на выручку даже самым преданным из них. Они рванули к шатру великого князя, чтобы доложить, что Мечника прибрал в Преисподнюю сам Сатана, и обеспечить охрану Изяслава, в надеждах возглавить её, как станет поспокойнее. Раз уж лукавый нечистый освободил вакансию.
— Я — Гарасим, — прогудел, отсмеявшись, могучий мужичина, протягивая ладонь, размером, наверное с медвежью лапу. Большую медвежью лапу.
Мы с Рысью спешились, и вправду оказавшись ростом по грудь этому богатырю.
А я вдруг вспомнил, как ещё в студенческие годы один приятель с Малороссии рассказывал, что у них медведей зовут-величают не как у нас, Михайлами, а как раз Гарасимами Потапычами. Что ж, одного взгляда на этого дядю было вполне достаточно для объяснения. Или «Гарасим» — это от «гора»?
— Здрав будь, княже, — склонил-таки голову он, отведя, хоть и на миг, свои жёлто-карие треугольные глаза от моих, серо-зелёных.
— И тебе поздорову, Гарасим, — пожал я протянутую ладонь.
Хотя тут вопрос, конечно, кто кому пожал. Одну его лапу я бы своими двумя, кажется, не обхватил бы.
— Не припоздали мы? А ну как батька-Буривой скажет домой повертать, мол, стол простыл, хозяева спать до весны завалились? — почему-то казалось, что встреча высоких сторон прошла вполне успешно и не грех было и пошутить.
— В самую пору, княже! Как раз кабанчик доходит. За мною ступайте, гости дорогие. Головы берегите, низка́ дверь-то, — гостеприимно гудя, Гарасим боком пролезал в дверь, куда мы с Гнатом могли зайти, подбоченясь.
Рысь хмуро глянул на притолоку, от которой до его головы было на ладонь с лишком свободного места."
"Ещё один всход ступеней на пять и два поворота в сенях шли молча, за широкой спиной, что плыла впереди нас тучей, чуть поскрипывая кожаной безрукавкой да сапогами, тоже кожаными, ладными. Старший над ближней дружиной тайного волхва одет был справно, дорого, но функционально, память Всеслава отмечала и такие мелочи. Как и то, что на этом постоялом дворе можно было положить едва ли не сотню при неумелом поспешном штурме.
И никак не меньше половины при умелом. Пожалуй, и Гнатова сотня десятка-другого не досчиталась бы, а в ней-то уж на что мастера были, отборные. Судя по лицу Рыси, у которого будто бы все зубы заболели разом, он думал о том же самом, оглядывая узкие прорубы-бойницы повдоль всего коридора, хитрые, на разной высоте да под разными углами устроенные. Там, за стенами, были люди. И у них были луки.
