Греки вскинули клювы к небесам, частью выглядя хмуро-озабоченными, а частью напуганными. О том, чтобы шептаться и переговариваться внизу, на паперти, забыли даже слепцы и убогие.
— Ряд, что старой Правдой сладили вчера Киев-город да Всеслав, князь Полоцкий, в силу сразу вошёл. От того и суд правый да праведный вышел. От того и в поединке со смутьяном-паскудником не подвела рука. Так и будет впредь, люд Киевский! До той поры, пока не забудем, не обманем и не предадим мы Правды старой да законов Божьих и людских! — рты разинуло даже несколько бояр, про горожан, облепивших заборы и крыши ближних дворов да домов и говорить было нечего.
Они чуяли острым нюхом хищного зверя — толпы — что слова сказанные ни оспорить, ни сомнению подвергнуть нельзя. Потому что великий князь говорил чистую правду. На ступенях храма, а не с гульбища своего терема. И не под защитой лучников-стрелков на коньках и в окнах, а призвав, не мелочась и не побоявшись, в свидетели само́ Солнце!
— Нынче ночью нашлись охотники слово моё проверить на крепость, да на чужом горе руки погреть.
Пришли по тёмной поре злодеи на подворье Микулы-торгаша, что волею моей в порубе сидит да тиунам суровым все свои проступки как на духу́ рассказывает.
При этих словах в первых рядах несколько человек нахмурилось или побледнело, несмотря на наверняка имевшийся многолетний опыт и публичных выступлений, и сложных переговоров. Эти точно знали, как вести себя на людях, как сохранять, что бы ни случилось, равнодушное и надменное выражение лиц.
Но, знать, и вправду многое знал жадный торговец. Надо бы Рыси сказать, чтоб стерегли получше поруб.
— Соседи не попустили зла, разогнали лиходеев палками, как собак шелудивых да воро́н, — продолжал князь, под начавшиеся редкие смешки с дальних концов площади. Он, казалось, слышал и видел в этой толпе каждого. Он держал её и управлял ею, зная, что она будет делать в следующий миг — смеяться, вопить от восторга или топать ногами и свистеть. Кто бы ни учил этому Всеслава с молодых лет — своё дело отлично знали они оба.
— Мои вои, что то подворье по моему приказу стерегли, за подмогу да поступок честный соседям деньжат отсыпали из своих, каждому дому, никого не позабыли. И слова добрые сказали от моего имени. Корбут, Лявон, подите ближе! — Всеслав чуть повёл ладонью, призывая из толпы двоих дружинных из десятка Давмонта. Мужики приблизились к ступеням и замерли, синхронно склонив головы перед князем.
