Дуплом была наша со Всеславом память, а желудями — факты и выводы из сведений, добытых «в поле». Точнее, на Горе и на Подоле. В Рыси и его ребятах сомнений не было. Были в том, что получится сохранить самообладание и дослушать до конца речи жалобщиков и оправдания от виновных, не велев перестрелять тварей сразу. Тяжела ты, доля княжья.
На подворье всех желавших, понятно, не пустили. Ждановы великаны хлопнули воротами, едва не придавив кого-то из особо рьяных и любопытных. Мы с сыновьями поднялись на гульбище, встав так, чтобы каждого из пришедших было видно хорошо.
Под нами замерла толпа городской элиты и отдельно — группы из обиженных и обидевших, с которыми всё было, как водится, совсем не просто. Но начать следовало с другого."
"С первых слов, будто придавивших к земле посетителей, даже ко всему привычных греческих шпионов и служителей культа, навалилась тишина. Князь принёс при свидетелях клятву верности люду киевскому и принял обязательства по защите, обеспечению порядка и безопасности, а также создания условий, наиболее благоприятствующих экономическому росту и развитию благосостояния.
Я понимал через два слова на третье, улавливая только основную канву. И чувствовал то, что испытывал Всеслав при наших ночных разговорах на «будущие» темы. Потом по всходу поднялись митрополит Георгий, по одному от бояр, торговцев и мастеровых и выборный от кончанских старост — глав районных администраций. Они разложили на широких, хоть лежи на них, перилах кусок дорогого пергамента размером с развёрнутую газету, в котором прописывалось то, что произнёс князь, и условия, на которых стороны — Всеслав и Киев — заключали договор-ряд.
Засопел слева, бегая глазами по строчкам, Глеб. Роман больше смотрел на людей, чем на буквицы. Князь неспешно прочитал всё от начала до конца. И приложил, повернув печаткой наружу, перстень сперва к специально отведённому месту на грамотке, а после и к витому шнуру, что залили воском, свернув написанное и согласованное сторонами в трубочку. Вот это я понимаю — «и печатью скреплено», а не все эти синие еле заметные оттиски моего времени.
Проводив тщательно выверенными добрыми словами делегатов с крыльца, князь тяжело опёрся ладонями о перила.
— А теперь же, имея власть и доверие, данные мне городом и людьми, разберу я тяжбы, что накопились за вчерашний день, — разнеслось над подворьем. — Жена боярина Тихона, Лизавета, помощи просит.
Вперёд шагнула заплаканная и измождённая женщина, которой можно было бы дать лет сорок пять — пятьдесят.
