Правая ладонь протянулась к младшему сыну. Тот понятливо вложил в неё серебряную монету.
— Прими, старый воин, не побрезгуй, — полетел голос князя над толпой, заставляя её замолкнуть.
— Нет урону чести в том, чтоб принять дар сильного, если он — от сердца, — безногий отвечал спокойно. Явно не в первый раз с князьями говорил. Речь его звучала будто сдавленно, сипло, как у человека, не раз рвавшего связки, голосовые и не только, и не понаслышке знавшего о страшной, злой, изнуряющей боли.
— Как зовут тебя? — князь стоял над половиной человека, в которой чувствовалась сила и воля.
— К чему тебе имя моё, княже? — будто бы задумчиво спросил старик, гоняя между пальцами монету. Народ вокруг недовольно загудел, намекая, что с князьями следовало быть повежливее.
— Видишь, во храм иду Господень. Свечу затеплил бы за здравие твоё, — совершенно спокойно ответил Всеслав. Но взгляд его был остр и внимателен.
— Ну, ноги-то вряд ли отрастут, — с улыбкой ответил инвалид. — А на воск не трать лишнего, не надо.
За других помолись с долгогривыми греками. А Юрию, как свидитесь, поклон от Ставра Черниговского передай.
Последняя фраза прозвучала на пределе слышимости. Так умеют говорить те, кто не раз подбирался в ночи ко вражьему стану, подавая знак так, чтобы не потревожить сторожей-караульщиков. И услышать такую речь в гомоне площади могли лишь те, кто сам не раз подобным промышлял. Я увидел, как вскинул брови Рысь, впившись глазами в непонятного старика.
— Здрав будь, мил человек, — вроде бы на прощание произнёс князь.
А Гнат склонился над калекой, и руки их соприкоснулись.
— И тебе здравия, муж честной, великий князь Всеслав Брячиславич! — пусть сипло, но громко и отчётливо, как команду войску, выдал он. — Памятку прими в отдарок. Храни тебя Боги!
И снова вторая часть, утонувшая в крике толпы, звучала так, что расслышать её могли считанные единицы."
"Лишь позже, много позже, выслушав многоречивые приветствия и пожелания от митрополита Георгия и прочих священников, звучавших с сильным греческим акцентом, стоя на службе, улучил князь минуту и скосил глаз на таинственную памятку, что незаметно передал при входе в храм Рысь.
Это был обычный с виду жёлудь. Малое семечко, из которого мог бы вырасти великан-дуб. На боку его, оттенка неизвестного здесь кофе с молоком, виднелась метка. Или жук-короед какой проточил так ровно да гладко дорожки, одну вверх, вторую вниз, и третью, поверху их соединявшую.
