— Ты убиваешь их жестоко, без пощады, без отпущения грехов! — князь не обращал внимания на него с тех пор, как тот осел в обморок на насаде. Теперь же, стоя не так близко к покойникам, Печорский целитель осмелел, видимо.
— Ты путаешь понятия, монах! — Чародей развернулся и прибавил голосу силы. Вопросы в любом случае нужно было решать, и обе наши памяти, что его, что моя, в один голос вопили о том, что делать это стоило лучше сразу, максимально эффективно и пользуясь любым удобным случаем. Да и неудобным тоже.
— В Писании сказано, что волею Господа воздастся каждому за грехи его, так?
Вокруг начинали исподволь собираться люди.
Здесь были и дружинные, и горожане, и Ставровы лесовики, что впряглись помогать так, будто близкую родню хоронили. Хотя, может, так и было? Может, каждый из нас ближе друг другу, чем нам рассказывают другие, совершенно точно далёкие?
— Так! — бесстрашно кивнул, соглашаясь, Феодосий.
— Ты лечишь людей словом Божьим, молитвой, травами и снадобьями, так? — князь читал труды по этике и риторике.
Я сдавал философию, политэкономию и теорию марксизма-ленинизма. Зря ты взялся с нами спорить, дурачок.
— Так! — не понимая резкого изменения темы разговора, снова согласился он.
— Ты — суть орудие в руце Божьей, коим помогает Он и страдания облегчает. Так ли?
— Так! — едва не крикнул монах.
— Я воздаю за грехи, творя сказанное в Писании. Я несу волю Бога, служа орудием в руце его, как и ты. Так за что лаешь меня перед людом Киева, Феодосий?
Монах разинул рот и глаза, как и половина слушавших.
— Ты с отцом Антонием видел сам, как водил Господь рукой моей, спасая жизни мучеников на насаде. Тех, кто, живота не пожалев, собой, телами своими закрыл женщину с младенцем! Которые суть Пресвятая Дева Мария и сам Христос!
Всеслав вещал так, как и не снилось ни иноку, ни настоятелю, ни самому митрополиту. Даже я такого навскидку вспомнить не смог из той, первой жизни, где ораторов, докладчиков и прочих трибунов навидался вдосталь. Народ вокруг замирал, разевая рты. У Феодосия трясся подбородок и нижняя губа, видимые сквозь его небогатую бородёнку.
Стыдить и учить Чародея он взялся, пионер!
— Ты и весь Киев-град своими глазами видели, как той самой руцей своей перенёс меня Господь, не дав разбиться, с обрыва на струг этот, откуда злодеи насад в щепки, в труху разносили! Бронебойными, монах, наконечниками! В живых и безоружных бабу и малыша!
Князь не кричал. Он рычал. Это разные понятия, разные явления, и эффект от них бывает разный.
