Память такой стала, будто не восемьдесят лет почти, а восемнадцать, — прервал я старика, когда он начал задавать профильные вопросы. Для психиатра и невропатолога профильные. И тревожные.
— А каким ты лекарем был… тогда? — оригинально оформил он не вполне корректное «при жизни».
— У вас, вроде, резальниками таких зовут. Когда хворь из тела железом убирают. Ну, вот как я, к примеру, инородное тело из груди извлёк, — вроде бы вполне понятно объяснил я.
— Кого? — нахмурился дед. И Всеслав будто бы «отобрал руль» обратно.
"
"— Да копья того наконечник ядовитый, что проткнуло меня. Он с Глебки, сына, лунницу снял, да давай жевать её. Я думал — умом повредился лекарь! А он самый краешек сплюснул, да так, что тот острым стал. Как языка не лишился только? Пальцами пощупал, прижал одной ладонью, да другой рукой как полоснёт! Лунницу в рот, чтоб в грязи не потерять, а пальцами — в прорезь ту, что на груди у нас. Пошерудил там, да вот такую деревяху и вынул, в крови всю.
Всеслав в рыбака играть не стал, как Рома в бане, и длину изобразил двумя пальцами, к оригиналу очень близкую.
— И как много лекари да знахари в твою пору умеют? — Буривой был не из тех, кого легко было сбить или отвлечь.
— Много! Он говорил, безногих на ноги ставят! Такие дела творят — страх! — с энтузиазмом продолжил было князь, но волхв только рукой рубанул:
— Сам пусть говорит!
И «руль» снова оказался у меня. А Гарасим снова сглотнул. Но уже тише.
— Многое, Буривой, очень многое. Мы недавно с Антонием говорили, он оказался вроде как коллега мой, ну, соратник, в той же должности.
Я тоже часто был… главным над лекарями в целом районе. Вот с ним и порешили, как сделать, чтоб младенцы не умирали в первые дни, да чтоб им знающие люди на свет появляться помогали, а не дуры со скалками да мясом сырым, — задетый за живое, за работу, я мог говорить долго и убедительно.
— Зрение мне вернуть можешь? — перебил меня дед.
— Нет, — честно ответил я. — Если бы бельмо было — подумал бы, может, и вышло чего.
Тут хрусталик поражён, это линза такая в глазу. Можно попробовать выточить такую, но…
— За правду ещё раз благодарю, лекарь. Другой бы наплёл семь вёрст, да всё лесом, лишь бы не отказать, да врага не нажить, — снова прервал меня Буривой.
— Я точно знаю, что могу, и ещё точнее знаю, чего не могу. Слишком много раз за жизнь это чувствовал. Когда ты до противного точно знаешь, что помочь ничем не сможешь, — серьёзно ответил я.
— Про лекарские дела — ясно.
