— У меня есть от него ключ, и туда никто не войдёт. Обещаю… что никто не вмешается. Я буду за тобой наблюдать, и если ты решишься на этот разговор, сразу пойду следом.
Из подсобки выходит озадаченный бармен, разводя руками. Прошло всего пару минут, а кажется, что каждая секунда тянется, как вечность.
Никакого чешского безалкогольного он не нашёл, но это не останавливает Сашу от того, чтобы послать его в подсобку ещё. Таким тоном, что спорить не возникает ни малейшего желания. Таким тоном, которому веришь.
Что-что, а врать он умеет искусно.
— Это лишнее, — говорю как можно беспечнее, отодвигая лимонад. — Я хочу расслабляться и отдыхать. Если тебя мучает чувство вины — то зря. Всё в порядке, Саш.
Скачки сердца больно бьют в рёбра, но на поверхности — всё та же маска равнодушия.
— Когда ты планируешь ехать домой? — спрашивает без церемоний.
— Когда планирую – тебя не касается. Я уже договорилась с коллегой. Он меня отвезёт. Или я останусь ночевать в гостинице – здесь же. Пока не определилась.
Я отрываюсь от точки, которую всё это время гипнотизировала, и в тот же момент Саша поворачивает голову.
Наши взгляды схлёстываются — жёстко, беспощадно, без возможности спрятаться. Вызывая искры в животе и сбивая дыхание раньше, чем я успеваю собрать остатки самоконтроля в кучу.
— Нет, — упрямо отрубает он.
— Что значит «нет»?
Со скрежетом отодвинув стул, встаю с места, оглядываясь назад и перестраховываясь. Все наши отвлечены и заняты шашлыками. Но это ничего не означает. Абсолютно ничего, что позволило бы мне забыть о рамках.
— Я не уеду отсюда, пока мы не поговорим, — отчеканивает Устинов. — Мы можем сделать это в доме или уехать вместе. Я буду ждать столько, сколько нужно, пока ты не согласишься.
Появление бармена уже никого из нас не смущает, потому что мы слишком увязли в своём противостоянии. Саша давит взглядом, словами, интонациями. Так, словно выискивает во мне слабые места, куда можно бить.
Я проезжаюсь взглядом по его лицу: по выгоревшим на солнце бровям, длинным ресницам, отросшей щетине — и, быстро скользнув ниже, к ходящей ходуном груди и прорисованному кубиками животу, так же стремительно возвращаюсь обратно.
— Мне ничего от тебя не нужно. Ни сожаления, ни извинений, ни даже объяснений, — сбивчиво отрезаю любые попытки на сближение. — Ни, тем более, секса. Мне достаточно наступить на грабли один раз, чтобы не повторять этого снова.
Когда разворачиваюсь на выход, ощущаю, как мелкие иголки впиваются в спину, цепляя лопатки и поясницу.
