Но тот не ушел:
– Ваше высокородие, дозвольте довести вас потом до фонарей. А то заводские иногда приходят, балуются.
Он имел в виду хулиганов с близлежащего Верх-Исетского завода.
– Хорошо, жди. Я недолго.
Алексей Николаевич обратился к монашке:
– У меня к вам лишь один вопрос. Ваш брат Василий, когда его допрашивали жандармы насчет денег атамана Лбова, сказал, что тот располагал значительной суммой. Сейчас опять пошли разговоры про клад Лбова. Вспомните, пожалуйста, что на самом деле говорил о нем ваш брат.
Не вранье жандармам, а правду.
Черница пожевала тонкими губами, при этом она смотрела в стену. Повернулась и ответила:
– Да ничего он не говорил.
– Василий был близок к атаману?
– Вместе росли, в одном цеху работали.
– И ничего про казну Лбова он вам не рассказывал? Так ли это?
Монашка вздохнула. Алексей Николаевич терпеливо ждал. Разговор был ему неприятен: жаль несчастную женщину, потерявшую брата, а затем и обычную мирскую жизнь. Но ведь Василий сам выбрал свою судьбу.
Стрелял в драгун, натворил столько зла, что хватило на смертную казнь… А еще сыщик должен знать правду. Эта истомленная немолодая невеста Христова врать не станет. Ей уже незачем.
И Соломонида, словно прочитав мысли сыщика, ответила:
– Разговоры всегда ходили, я их помню. И когда Александр Михайлович был жив, а еще больше после… Много люди неутейны городили[95]. А правда в том, что никакой большой казны никогда не было. Брат мне говорил: Лбов деньги считает не хуже купца. Записей там или учета на бумаге он никогда не делал, а все в голове держал.
Расходы были большие, а еще Александр Михайлович много помогал бедным.
– Так куда же делась казна? – настаивал питерец. – Деньги имелись, десятки тысяч рублей. На пароходе они много взяли, и на приисках.
– Много брали – много тратили, – уверенно ответила черница. – В Петербург отсылали, брат рассказывал. Иные роптали, говорили: давайте поделим меж себя. Александр Михайлович строг был, не делил, сам решал. Худорожков от того и ушел со своими.
Только когда оставшиеся на два отряда разделились, он выделил сумму Ястребу. Их долю с прииска. Может, осталось у атамана тысяч несколько. Может, и зарыл он их где под деревом. А миллионы – это вранье. Глупые россказни. Кто не знает, тому легко так думать да языком болтать, а я знаю, мне Васенька говорил.
Лыков снял фуражку и поклонился:
– Спасибо. Всего вам хорошего.
– Храни и вас Господь, – кивнула женщина и скрылась в калитке.
