Он понимал, что рано или поздно его начнут водить на допросы к следователю и легче от этого не станет. Потому что начнет формироваться его вина перед законом, а значит, начнет формироваться и итоговая ответственность в виде энного количества лет в колонии. Следователя Курочкин боялся больше всего, больше уголовников, насиловавших каждую ночь втроем молодого парня.
Третья ночь в СИЗО была спокойной. Даже парня Лешку, которого тут называли Ляжкой, сегодня не трогали. Курочкин, который фактически не спал третьи сутки, начал понемногу проваливаться в сон.
Сон был вязкий, какой-то липкий, как грязное белье. А еще он был тревожный. Курочкин просыпался часто, дергался, как от удара, и с мучительным стоном проваливался в этот сон. Сон ни о чем, сон, состоящий только из теней, мерзости, крови и грязи. И все это во сне липло к рукам, хватало за ноги, мешало идти. И никак от этого было не убежать на ногах, делавшихся почему-то ватными, непослушными.
Руку на своем лице Курочкин почувствовал, потому что его липкий сон опять выбросил в реальность душной, вонючей камеры.
И он сразу ощутил липкую руку, мерзко пахнувшую копченой колбасой и какой-то дрянью. Рука зажимала Курочкину рот, а на кровать к нему на второй ярус лез какой-то человек.
Спросонок и с перепугу он решил, что к нему лезет один из тех похотливых мужиков в наколках. Курочкин решил, что его самого решили изнасиловать. Эта мысль была до такой степени мерзкой, что Курочкин взвился, сорвал с лица чужую руку и мгновенно оказался на противоположной части кровати, уронив подушку и одеяло на пол.
Его худые волосатые колени тряслись, челюсти клацали от озноба. Из горла с трудом вырвался истошный, почти на грани фальцета крик.
Сразу стали подниматься головы на кроватях, сразу начали шевелиться тела, кто-то проворчал про «гомосятину», «козлятину» и про то, что не дают спать. А парень, которого Курочкин теперь разглядел в свете дежурной лампы, все еще лез к нему. И глаза у парня были нехорошими. В них был холод, маниакальная решимость и обреченность.
Это Курочкин понял уже потом. А сейчас шевеление тел на кроватях дало ему сил и надежды. На то, что его слышат, а значит, и помогут. И он заорал. Заорал протяжно, безобразно, как орут в корпусах психиатрической лечебницы безнадежно больные, потерявшие последнюю связь с реальной жизнью.
Дальше все происходило как в тумане. Иногда Курочкину казалось, что все происходит не с ним, что он видит этот ужасный черно-белый фильм со стороны.
