И взгляд его потемневших глаз останавливается на мне.
А я уже подвинулась обратно и невинно моргаю, потягивая коктейль из трубочки.
Приятели Давида уже возле него. Ага, оказывается, воск от свечей попал на очень важное, по мнению Давида, место.
Танцовщица стоит растерянная. Ее провожают из комнаты.
Постепенно все перерастает в шутку — значит не обожгло. А жаль.
— Аха-ха, Давид, — стучит его по плечу мужчина, показавшийся мне знакомым, — а я смотрю, в этот раз кобылку придется объезжать долго.
Давид зло зыркает на него, потом на меня.
И направляется ко мне.
Ой. Почему-то вот сейчас становится страшно.
Давид подходит и я прямо чувствую, с каким удовольствием он сейчас ммм… съел бы меня? или укусил бы?
Глаза потемнели, а ноздри так и раздуваются.
Я зачем-то перевожу взгляд вниз, на его ширинку со следами парафина. Ой, зря!
Давид резко хватает меня за подбородок и дергает его вверх.
— Довела ты меня, Василиса. Довела, — буквально рычит и вдруг обхватывает меня за бедра и приподнимает.
— Эй! На место поставь! — требую я.
За спиной Давида раздается гогот его дружков.
— Неси в соседний номер, Давид! Если донесешь! Где такую необъезженную нашел?!
И опять гогот.
Я пытаюсь оттолкнуть его от себя и тогда он, удерживая меня одной рукой, второй сильно шлепает по попе. Я вскрикиваю. Скорее, от неожиданности, чем от боли."
"Мы быстро оказываемся в какой-то пустой и полутемной комнате. Давид захлопывает ногой дверь и ставит меня на пол. Прижимает своим телом к двери.
— Ты что творишь? — наклоняется и цедит мне прямо в губы.
— Пусти! — кричу ему в лицо.
Он хмурится, но потом на его лице появляется усмешка. Он чуть отодвигается от меня.
— Ну-ка, дыхни еще раз, — просит.
Я, наоборот, закрываю крепче рот и отворачиваюсь.
— И закуска не помогла. Я был прав — пьяная ты вообще не соображаешь. Ты хоть понимаешь, что натворила?
Молчу, насупившись.
— Ну ладно, мне хотела больно сделать, но о танцовщице ты подумала? Ее ведь уволят за это. Совсем не жалко ее? Она в чем виновата? Чего молчишь? Посмотри на меня.
Но я не двигаюсь. Мой взгляд все также устремлен в стену.
Его руки оказываются на уровне моей головы — он упирается ими в дверь.
— Как извиняться будешь? — спрашивает, усмехаясь.
— За что это? — я, наконец, перевожу взгляд на него. — За то, что сисястый канделябр чуть не изнасиловал тебя прилюдно?
— Ревнуешь? — Давид наклоняется и упирается лбом в мой лоб.
— Вот еще! — фыркаю я.
— Хватит врать, Василиса.
