«Что, простите? Я не ослышался?»
– Все правильно, ты мой внук, – это прозвучало немного коряво, с ноткой презрения, но он продолжил: – И хоть я понятия не имею, кто ты, но, как говорил мой отец, Тихонову поможет только Тихонов.
Я был весь во внимании.
«Поможет? Неужели все-таки я не до конца сглупил?»"
"– Что ж, шанс у тебя выйти отсюда, пожалуй, только один – с рабочей бригадой. Наше крыло трудится на возведении новых стен, только так можно выйти наружу. Но вот что дальше, я уже не знаю, да и мне, честно говоря, плевать, я не господь бог, чтобы делать все, что вздумается.
Останешься в живых – забудь, что видел меня, и никому ни слова. Я умер для всех шестьдесят лет назад. Раз твой отец считает, что я был хорошим человеком, пускай все так и останется. Все остальное – это уже никого не касается до тех пор, пока он не попадает в мое крыло, ты все понял?
Я моргнул в знак согласия.
Он вышел из камеры и пропал часа на два. За это время я успел отдохнуть, присев на табурет и облокотившись на влажную стену.
Лицо пришло в норму, от недавней боли не осталось и следа, чего не скажешь о душе. В ней творился полный бардак. За последние сутки жизнь встряхнула меня, как оголенный провод, и еще неясно, чем все это закончится. Встреча с дедом стала последней каплей. Лучше бы он оставался в могиле, расстрелянным за предательство Родины, чем стал таким.
Я был зол на него, несмотря на то, что он хотел мне помочь.
«Интересно, как так получилось, что мы оба оказались здесь? Неужели просто совпадение?» Эти мысли пришли ко мне в самый последний момент, когда заскрипели петли и дверь начала открываться.
Поэтому я не смог погрузиться в глубокие раздумья, оставив это на потом.
Охранник зашел внутрь, в руке у него был кулек тюремной одежды, ломоть хлеба и стакан.
– На. – Он сунул это мне и, скрестив руки на груди, стал ждать.
Я посмотрел на кусок сухого хлеба и стакан с водой, от чего желудок ужасно свело, это отразилось на моем лице.
– Ешь давай, не в ресторане.
Я откусил кусок хлеба и принялся пережевывать сухую безвкусную массу, запивая водой с привкусом хлорки. Дед сверлил меня поторапливающим взглядом, от чего кусок застревал в горле, не желая проталкиваться вниз по пищеводу.
Покончив с «обедом», я скинул с себя всю одежду и облачился в чью-то поношенную грязную робу, больше похожую на лохмотья. Страшно было даже представить, что стало с ее бывшим владельцем.
– Пошли, – скомандовал он.
