Может, причина – ненависть к этому недочеловеку и месту в общем, а может – адреналин, от которого я был постоянно на взводе.
Затащив охранника, я снял с него куртку, вытер об нее руки, протер ею пол, снял с брюк мертвеца ремень, нацепил его на себя и повесил на него пруток.
После этого я подошел к Вадику и, присев рядом с ним на корточки, посмотрел ему в глаза, которые все еще отдавали человечностью и не были похожи на глаза тех, кто находился здесь не первый год. Сейчас в них блестел только страх и ничего, кроме страха.
– Зачем ты это сделал? – снова спросил он дрожащим голосом.
– Нужно было ему позволить продолжать?
– А ты сам разве не этого хотел совсем недавно?
– Я не хотел, я сорвался. Ты просил меня понять тебя, встать на твое место! Тогда и ты встань на мое!
Он смотрел на меня с минуту, видимо, переваривая услышанное, а потом ответил:
– Что ж, справедливо.
А затем добавил:
– Он все равно не убил бы меня, за него это сделали таблетки снотворного полгода назад.
Ту-дук-тук-тук, ту-дук-тук-тук.
Звук колес в тоннеле становился все сильней, повествуя о скором прибытии очередного состава.
– Значит, это правда? Это тюрьма для тех, кто умер?
– Ты же сам все видел, зачем спрашиваешь?
– А с этим тогда что? Кажется, он только что отчалил в мир иной. – Я указал рукой в сторону камеры, где валялось еще теплое тело.
– А кто, по-твоему, здесь всем управляет? Как бы они смогли держать нас за решетками, если сами не смогли бы их касаться?
– Господи. Это все какой-то бред.
Хочешь сказать – это тюрьма для мертвецов, и ею управляют живые?
– Ты сварщик, ты варишь эти решетки, которые сдерживают заключенных, ответь мне на этот вопрос!
Вся эта информация совместно с тем, что я только что прибил одного из охранников, застряла во мне комом где-то между мозгом и задницей. И лишь благодаря дикому желанию жить я не отключался и не опускал руки. Хотя всем сердцем хотелось сесть на холодный пол, закинуть ногу на ногу и ожидать конца, но я не стал.
«Бежать, бежать куда глаза глядят, бежать из этого дурдома!»
– Идешь? – посмотрел я в сторону Вадика.
– Куда? Зачем? – уныло ответил он, будто его уже приговорили.
– Будем выбираться. Или хотя бы попытаемся…
– Отсюда? Выбираться? Ты, конечно, Олежка, молодец, оптимизм – дело хорошее, но в данном случае это пустые надежды, которые сделают так, что остаток вечности, который ты в любом случае проведешь за решеткой, станет не просто плохим, он станет невыносимым.
