Учитывалось и еще одно немаловажное обстоятельство: после Сталинграда кое-кто из дальновидных немцев понял, что скоро наступит пора, когда марки ничего не будут стоить, а цена золота и драгоценных камней поднимется еще выше. Они помнили времена после первой мировой войны, когда тысячными купюрами разжигали примуса. Понимал это и Карл Зейштейн. Однако, услышав названную сумму, простонал:
— Дайте и мне заработать…
— Молите бога, что не забрали в армию. Попадись, ко мне в отделение, через месяц бы сделал вас тростиночкой, бегали бы вы по плацу, как юноша.
— У меня сердце!
— Да уж понятно — не мешок с требухой. — Йошка ласково потрепал ювелира по тучному боку и заговорщицки подмигнул: — Но сердце-то… золотое. А?
Ювелир намек понял. Немалых денег стоило ему откупиться не только от призыва в армию, но и от трудовой повинности, обязательной для каждого немца. Он машинально открыл массивный сейф, позабыв об осторожности. Окажись клиент грабителем, то легко бы овладел всем состоянием. Но Йошка деликатно отвернулся, будто его заинтересовала крыша соседнего дома.
— Давайте вашу вещь и берите деньги, здесь ровно десять тысяч, — заторопился ювелир. Только сейчас до него дошел ужас происходящего: при открытом сейфе, без свидетелей, с фронтовиком, судя по всему не из тихонь и простаков…
Йошка не спеша пересчитал пачки, рассовал деньги по карманам, с пристальным вниманием поглядел в водянистые глаза ювелира:
— У меня есть еще несколько подобных штучек. Обращаться к вам или поискать другого ювелира?
— Только ко мне! — воскликнул Зейштейн.
— Согласен, и еще один дельный совет: постарайтесь учтивей обращаться с увечными — они сейчас страшно сердитые.
Толстяк закивал, сверкая плешью, как китайский божок.
В семь с четвертью Йошка вернулся в погребок «Альтказе» и сразу же увидел узкогрудого молодого человека в потертом твидовом пиджаке и вигоневой фуфайке, хотя в пивной было жарко и душно.
— Ахим, вы должны получить от нас письмо, писали всем отделением сразу после боя, — сказал Йошка.
— Ничего не получал, кроме официального уведомления о смерти.
— Отец погиб на моих глазах.
Ахим вцепился в рукав Йошки, закашлялся, выхватил платок и привычно прижал ко рту."
"«Да у тебя, парень, туберкулез, и долго, видать, ты не протянешь», — подумал Йошка.
По желтому лицу Фехнера пошли красные пятна, на сморщенной шее вздулись вены. С трудом подавив кашель, Ахим проговорил:
— Не надо рассказывать. Все равно отца не воскресишь.
