Глава восьмая
Михаил Петрович галантно предложил мне чай, кофе, воду, потом усадил в своем кабинете в кресло и спросил:
– Почему вас заинтересовала книга Игоря?
– Там упомянута Бузурукинская Ксения Федоровна, она связана с делом, над которым мы сейчас работаем, – объяснила я, – но сведений о ней мало.
– Понятно, – протянул ученый. – Видите ли… м-да… я попытаюсь объяснить… Игорь мне не родной брат, он сын сестры моей матери и старше меня. Маменька моя после смерти сестры забрала мальчика к себе. Не сочтите за хвастовство, но я и он, как черное и белое.
Игорь кое-как учился, еле-еле поступил в пятисортный вуз, потом всю жизнь работал в архиве. Там мало платили. А я золотой медалист, за моими плечами МГУ, я доктор наук, профессор, автор многих книг. Игорь иногда приезжал ко мне, просил денег. Потом вдруг привез брошюру, которую составил на основе изучения документов интерната в Юрасове. Душенька, я бы не доверял сведениям, которые опубликованы в сем произведении. Игорь накропал полную нелепицу! Соврал про приют! Вы читали его опус?
– Да, – храбро солгала я.
Ученый поморщился.
– Я весьма расстроился, когда изучил сей «труд». Почти ни слова правды. Интернат в Юрасове не принимал буйных или совсем неадекватных людей, там жил контингент э… э… с небольшими сдвигами. Режим не самый строгий, пациентов мало. Заведение юридически относилось к Москве, но располагалось в области, в здании бывшей летней резиденции посла одной из европейских стран. Большевики ее отобрали. Первое время там работал санаторий для членов партии, которые пострадали в гражданской войне.
Затем открыли детский кардиологический центр, где реабилитировали школьников с проблемами сердечно-сосудистой системы, в конце концов, превратили его в дом призрения лиц, которым необходима постоянная забота. Заведение почти деревенское, охраны особой нет. Ну да, есть забор, но в нем простая калитка со щеколдой. При желании оттуда легко можно было уйти.
– Вот те на! – удивилась я. – Хороши порядки. А если кто-то убежит?
– Душенька, туда попадали совершенно одинокие люди, – продолжал объяснять профессор, – они были не сумасшедшие, но жить самостоятельно не могли, часто по интеллекту были как дети.
Ну, например, сорокалетний мужчина с синдромом Дауна. Его любила мать, холила, лелеяла. Сын писал картины, был талантливым художником. И куда его деть после смерти родительницы? Милый, добрый человек, но даже хлеба сам себе не купит. Или женщина лет тридцати пяти с ранней стадией деменции.
