Он поднес палец к обложке, и кольцо, точно всегда дожидалось этой минуты, скользнуло на прежнее место.
«Первомагия Ноя» захлопнулась. Для Жикина, видно, уже навсегда. Теперь наступил черед Шурасика. Убежденный, что его крупный перстень с камнем не пролезет в узкое отверстие, он нерешительно вертел его в руках, а потом все же вложил в углубление. И опять оно оказалось впору, точно специально создавалось для его перстня.
Книга открылась. Буквы зажглись. Шурасик торопливо пытался запомнить руны, многие из которых он видел впервые.
В пестроте рун терялась надпись на привычном языке:
«Зная все, ты не знаешь себя. Жезл „Похититель душ“ вскоре обретет хозяйку!»
Внезапно дверь библиотеки широко распахнулась, заискрив от такой бесцеремонности всеми своими заклинаниями. Едва успев вытащить перстень, Шурасик поспешно сунул «Первомагию» под стол, а Жикин загородил его. Все это они проделали в один момент, не сговариваясь.
По библиотеке вразвалку, как турецкий султан, шел Гуня Гломов. Вокруг Гуни увивались Гробыня Склепова, Рита Шито-Крыто и Дуся Пупсикова.
– Гунечка, милый! Ну погоди же! Дай я тебя хоть в щечку поцелую! – умоляла разрумянившаяся Пупсикова.
Гломов остановился и великодушно подставил Пупсиковой щеку. Шито-Крыто и Склепова, которых Гуня вел под ручки, зашипели ревниво, как кобры, а затем тоже начали его целовать, кто в ухо, кто в шею. Гуня терпел их поцелуи со скучающей физиономией, как сытый кот терпит ласки хозяйки."
"– О небо! Я схожу с ума! Все любят Гломова! Или я схожу с ума, или это величайшая магстификация! Гломова не положено любить – любить положено меня! Всех на гильотину! Хочу быть единственным мужчиной в мире! – простонал Жикин.
Покачивая бедрами, к ним подошла Гробыня.
– Что, Жика, обидно, что мы с Гломом, а не с тобой? Всякое бывает. А ты, Шурочка, смотри в книжечку, киска! А то пропустишь какую-нибудь буковку! – дразняще промурлыкала она.
Шурасик вспыхнул. Его нельзя было оскорбить сильнее, чем назвав Шурочкой.
– Па-апрашу так со мной не разговаривать! – рассердился он. – На медные пятачки размениваетесь? Разменивайтесь себе! Милости просим!
– Какие еще пятачки? – не поняла Склепова. – Мелко плаваешь, мальчик. Свой пятачок оставь тете Фросе. Один взгляд такой девушки, как я, стоит твоей годовой стипендии!
– Я не о том, – снисходительно сказал Шурасик. Гробыня ему не нравилась, и он мог говорить с ней куда свободнее, чем с Лотковой. – Поясню совсем доступно.
