Ася заварила чай, принесла ей какие-то капли.
Юле хотелось остаться одной.
– Папа! – крикнула она. – Оставь меня в покое! Пожалуйста!
Деликатная Ася вышла из комнаты.
Профессор отдернул руку и вдруг разрыдался:
– За что ей такая судьба? За что ей смерть сына, предательство мужа, а потом эта проклятая болезнь? Я не знаю человека честнее и благороднее Клары! Ни одной черной мысли, ни одного подлого поступка! Святой человек, – всхлипнул он, – и всю жизнь, понимаешь, всю жизнь одна боль. Счастье, что у нее была ты, Юленька.
Она любила тебя, как родную дочь. – Он помолчал и через силу продолжил: – И знаешь, что меня гложет? Что Клара ждала! До вашей мамы, после ее ухода… Ждала и надеялась. Что мы… в общем, что я… А я… Я женился на Асе. А она по-прежнему была рядом. Это ведь она сказала, что мне надо жениться на Асе! Потом подружилась с ней, оценила ее и полюбила. Она восхищалась Асей и говорила, как мне повезло. Но ведь она ждала, я чувствовал, знал! Однако ни слова. Ни слова! А я, как всегда, прятал глаза.
Я трус, Юля. Да, трус и слабак. Тогда не смог с ней объясниться и потом не смог.
– У вас был роман? – шепотом спросила Юля.
Профессор кивнул.
– Поезжайте домой, пап. Приедешь и ляжешь. И мне надо поспать, завтра дел по горло. Поезжайте.
Похороны прошли, как обычно проходят похороны давно болеющего человека, – с умеренными слезами и короткими причитаниями, со спокойными, не надрывными, скупыми речами. Да и народу было немного: несколько преподавателей, кучка скучающих студентов.
Ну и Александр Евгеньевич с Асей и Юлей.
Ася накрыла в Мансуровском поминальный стол, пришли несколько пожилых университетских дам и мужчин, которые явно не торопились. Они быстро отвлеклись, не стесняясь, жадно набросились на еду, нахваливали Асины пироги и блины, восхищались янтарным и крепким бульоном с домашней лапшой, выпивали, выходили курить. Над столом гудел шум, бурно обсуждалась главная тема: скорый приход нового ректора, все были взволнованы и встревожены, никто не знал, какие перемены их ждут.
Новая метла начнет мести по-своему, и пожилых преподавателей, скорее всего, отправят по домам сидеть с внуками. Работа для них была не только средством к существованию – она была для них всем, их настоящей, полноценной жизнью, местом общения. Пенсионерская жизнь их страшила. Александр Евгеньевич в этих разговорах участия не принимал – пустое, пустое и грустное. К тому же за этими обсуждениями все забыли о Кларочке.
