Послышался легкий щелчок, и тайник открылся, доказывая тем самым свое существование. Затаив дыхание, Яковлев сунул руку в открывшееся пространство, которое оказалось совсем маленьким, не больше пяти дюймов в длину и глубину, нащупал там что-то округлое, неправильной формы, острое, тут же уколовшее его в палец, отдернул руку, слизнул выступившую капельку крови и снова потянулся к тайнику, чтобы на этот раз извлечь на свет большой кулон в виде виноградной грозди.
На электрическом свету люстры кулон брызнул хищными кровавыми всполохами, словно розовое марево легло на ладонь.
Судорожно сглотнув, Николай Яковлев понял, что Павел Балуевский был прав. В печи яковлевского дома много лет хранился камень, который его друг назвал рубином Цезаря."
"Решать с кондачка, что делать дальше, было совсем не в характере Николая Пантелеевича. Конечно, описанный Балуевским тайник и камень в нем действительно существовали, но вся остальная история также требовала подтверждения. После длительных раздумий, городской голова решил заказать тайное частное расследование, которое могло бы подтвердить рассказанную Павлом Дмитриевичем историю, проследить судьбу камня, а главное – ответить на вопрос, кто и при каких обстоятельствах перевез его из Питера в старинный русский город, соорудив для хранения точно такую же печь с секретом.
Надежный человек, который мог бы справиться с подобным заданием, у Яковлева на примете был. То, что сбор информации займет какое-то время, тоже понятно, тем более что наводить справки нужно было тихо, не привлекая внимания.
До того как все разъяснится, камень нужно было держать в укромном месте, и немного подумав, Николай Яковлев принял самое разумное решение – вернуть его туда, где он лежал уже много лет. Лучшего схрона и не придумать. Захлопнув крышку тайника, Николай Пантелеевич, наконец, почувствовал себя спокойно. Решение принято, его оставалось только выполнить, а лишние волнения на пути к цели Яковлеву были несвойственны.
Глава седьмая
Ночь на воскресенье Лена провела без сна.
Необычайно жаркий июнь прогрел квартиру, уходя, Лена опасалась, оставлять форточки открытыми, и воздух был душным, спертым. Вернувшись с еропкинской дачи, она чувствовала, что задыхается в четырех стенах. Митька спокойно спал в своей комнате, не испытывая из-за жары ни малейших неудобств, летний воздух колыхал занавески в открытом окне, а ей казалось, что даже простыни на кровати липкие и влажные, мятые и врезающиеся в тело, отчего спать совсем невозможно.
