Виктор Балуевский принес его Николаю Пантелеевичу, и тот, к вечеру освободившись от всех насущных дел, вскрыл это письмо, желая без помех узнать, что именно хотел сообщить ему друг перед своей кончиной.
Прочитанное ошеломило Яковлева. Если поверить, что все изложенное не было плодом больного воображения и предсмертным бредом, то выходило: в доме городского головы хранилось уникальное сокровище – принадлежавший Цезарю, похищенный у Екатерины Великой и невесть как попавший сюда огромный рубин, являющийся несметным сокровищем.
Балуевский писал о тайнике, который мог находиться в одной из печей. Для того чтобы это проверить, нужно было всего лишь выйти из кабинета и дойти до третьей гостиной, однако растерянный Яковлев никак не мог заставить себя это сделать. Раз за разом он перечитывал изложенную четким почерком друга историю о мемуарах шведского посланника Стедингка, прочитанные Балуевским на чужбине, о его расследовании, которое привело Павла Дмитриевича в дом Мятлевых в Санкт-Петербурге, о найденном тайнике, обозначенном знаком Палеологов, оказавшимся пустым, и о том, как Павел Дмитриевич, сам того не ожидая, увидел точно такую же печь и знак в доме своего дорогого друга.
Яковлев действительно помнил, как в ходе визита, оказавшегося последним, Балуевскому стало плохо именно в третьей гостиной. Получается, его дурнота была вызвана тем, что он увидел эмблему, скрывающую механизм тайника? Около двух часов Николай Пантелеевич мерял шагами свой кабинет, будучи не в силах заставить себя пройти с десяток метров, отделяющих его от возможной тайны.
Он одинаково страшился того, что тайник в его доме действительно существует, и того, что его там нет. В первом случае предстояло решать, что делать с ценной находкой, во втором – признать, что нервное напряжение, убившее Балуевского, было напрасным.
Часы в кабинете пробили десять часов вечера. Словно придя в себя от их боя, Николай Пантелеевич встряхнулся и, шаркая ногами, чего обычно себе не позволял, пошел в гостиную, которую украшала печь с прекрасной музой.
Люстра с хрустальными подвесками отбрасывала на стены и кафельные плитки печи причудливые тени. Яковлев подошел поближе и водрузил на нос пенсне, чтобы разглядеть едва выступающий над поверхностью одной из верхних плиток рисунок. Да, это не тень, а родовой герб династии Палеологов, описанный его другом в письме.
Яковлева внезапно прошиб пот. Протянув дрожащую руку, он нажал на выпуклые линии, которых за сорок пять лет жизни в этом доме ни разу не замечал.
