Держите его в отдельной камере, — распорядился Романцев, забирая лежавший на столе пистолет.
— Что мне теперь делать? — уныло спросил дежурный, посмотрев на Романцева.
— Занимайтесь своими непосредственными обязанностями… Поддерживайте дисциплину и порядок на территории, смотрите за несением комендантской службы. Следите за оружием, мало ли чего… Сообщите о случившемся коменданту, как того требует Устав комендантской гарнизонной и караульной служб. Еще что-то подсказать?
— Никак нет, товарищ капитан!
— Мы еще свяжемся с комендантом.
Неожиданно в кабинет вошел посыльный из штаба дивизии и уверенным шагом подошел к Романцеву:
— Товарищ капитан, разрешите обратиться!
— Что у вас?
— Вам срочный пакет! Просили отыскать вас и передать лично в руки.
Пакет с грифом «Совершенно секретно», запечатанный сургучовой печатью, прибыл из Москвы от начальника Третьего отдела ГУКР Смерш НКО СССР полковника Утехина. Необходимые данные можно было отправить и телеграммой по ВЧ, но полковник Утехин посчитал, что так будет вернее.
— Где здесь можно присесть?
— Можете располагаться в этом кабинете, — ответил дежурный капитан и вышел в коридор.
Надорвав конверт, Романцев вытащил несколько листков. Это был протокол допроса бандеровца Феодосия Павлюка, участвовавшего в нападении на командующего Первым Украинским фронтом генерала армии Ватутина.
Тимофей принялся внимательно читать, опасаясь пропустить что-то важное, кожей ощущая, что где-то здесь, между строк, прячется разгадка.
«— Мы ждали сигнала о подходе автомобильной колонны, а когда прибыл курьер и сообщил, что через минут сорок подъедет Ватутин, залегли в засаду.
— Значит, в штабе Ватутина служил ваш человек?
— Может, в его штабе, а может, в штабе Тринадцатой армии, кто ж его знает?
— Как его зовут?
— Не знаю.
— А как он выглядит?
— Помню, что высокий был… Крепкий… Особенно не запомнил, я его видел только один раз и то мельком, когда куренной вместе с другими хлопцами взял меня к нему на встречу.
— С какой целью брал?
— Сопроводить надо было.
Мало ли чего.
— Может, приметы его какие-то помнишь?
— Так откуда же! Ночью же было. Ни лица, ни примет не помню… Хотя нет, помню одну примету. Он у нас огоньку попросил, курить захотел. Я зажигалкой чиркнул и, когда он стал прикуривать, увидел у него на левом запястье трофейные часы с широким ремешком, а из-под них шрам широкий уголком выходит, как будто бы он наколку сводил. Он его ремешком от часов прикрывал, сразу-то и незаметно.
