— Ребенок? Что, Ксюша?!
— Ты жил тут с другой женщиной? — спрашиваю не своим голосом.
— Что? — он оглядывается и замечает то, что привлекло мое внимание. — Ты неправильно поняла. Это твои вещи.
Выгибаю бровь:
— Ты думаешь, я не бы не узнала своего платья или шарфа?
Он тяжело вздыхает:
— Ну… наверное, они еще не совсем твои, но… я купил их для тебя.
Отходит в сторону и протягивает мне белую коробку с наушниками.
— Твои сломались, а я купил новые.
Потом поднимает другую коробочку, открывает ее.
Достает браслет, надевает его на меня, как на куклу.
— А это твой браслет. Вот тут, посмотри, — поднимает мою руку и звякает изящными подвесками: — Видишь эти штуки?.. Господи, как они называются?
— Шармы, — подсказываю севшим голосом.
— Точно. Вот, смотри: буквы «К» и «О». Ксения Оболевская.
Отходит в сторону и отодвигает занавеску, за которой стоят в ряд пять горшков с одинаковыми цветками.
— Я не помню, как они называются, — разводит руки в разводит руками. — Продавец сказала, что это для женского счастья.
Я помню, ты постоянно нервничала, что у тебя умирает этот цветок. Вот я и купил с запасом. Чтобы уж наверняка.
Сглатываю огромный ком боли и недоверия.
— Не веришь мне? — спрашивает устало.
— Верю, — отвечаю тихо, не отводя взгляда от цветов в горшках. — Просто все это так странно… попахивает…
— Сталкерством? — подсказывает Кир.
— Одержимостью, — нервно усмехаюсь."
"— Так и я нездоров, Ксюша, — понимая, что ситуация разрешилась, он улыбается, подходит ко мне и становится напротив.
— Я хреново умею говорить красивые слова. Наверное, сейчас нужно сказать что-то до ужаса романтичное, чтобы ты поняла, что я не могу дышать без тебя. Но у меня, скорее всего, вряд ли получится сделать это правильно. Я люблю тебя, Ксюша. И больше никуда не отпущу, даже если ты будешь умолять меня об этом. Отпустил уже один раз. Хватит, — выставляет вперед руку, не давая мне сказать и слова. — И не вздумай мне больше говорить что-то о свободе.
Нахер ее, она ни мне, ни тебе не нужна. Мое престарелое сердце не выдержит подобных переживаний о тебе и ребенке еще раз. Так что все, детка. Побегали, и хватит. — Раскрывает руки для объятий: — А теперь иди к папочке.
И улыбается. Искренне, открыто. Немного пугается того, что я не лечу в его объятия сломя голову. Но еще нельзя. Я так не могу, пока…
— Это твой ребенок, Кирилл, — произношу твердо.
Кир моргает несколько раз, его руки падают.
