На одной из крышек лежала ложка и вполне увесистый кусок серого хлеба. Надзиратель без выражения глянул на арестанта, запер «калитку» и убрался.
— Живут же люди… — с завистью протянул Януш, — за что, интересно, тебе такая честь?
— Привилегированный слой населения, — похвастался Иван и забрал доставленную еду.
Полковник Ритхофен, похоже, проникся заманчивым предложением. А может, не определился, но решил на всякий случай не жечь мосты. В одной миске было что-то вроде супа с чем-то вроде мяса, в другой — жидкая овсяная каша с худенькой сосиской.
Тухлятиной не пахло. Наверное, данными кулинарными шедеврами кормили немецких солдат, несущих службу в тюрьме. Германская кухня времен текущей мировой войны разносолами и обилием блюд не отличалась. Немцы питались скудно: картошка, квашеная капуста, каши из злаков, иногда сосиски с сардельками. Львиную долю рациона составляли консервы, безвкусные галеты и горький шоколад. Иван с аппетитом ел, причмокивал. Выскреб первую миску, взялся за вторую. Исподлобья покосился на Ковальского, быстро все съел, облизал ложку.
Ковальский с недоброжелательностью его разглядывал, несколько раз сглотнул. Остался хлеб, к которому Иван не притронулся. Подобравшись к решетке, он сел на корточки, вытянул руку с хлебом за решетку и отправил по полу через щель.
— Держи, приятель…
Краюха бодро запрыгала в нужном направлении. Януш поймал ее, как вратарь лихо закрученный мяч, с благодарностью посмотрел на Ивана и удалился в темноту, откуда мгновенно донеслось чавканье. Людей в тюрьме кормили редко, а если что-то приносили, то вместо мяса были черви.
Пока ничего не происходило, и Таврин пристроился на нары, вытянув ноги. Чувство времени начинало подводить. По приблизительным подсчетам, подступала ночь…
Этой ночью в городе было сравнительно тихо. Лишь иногда вздрагивали стены от отдаленных разрывов, да еще противный зудящий, то затихающий, то нарастающий звук — словно работала с перерывами стоматологическая бормашина. Над городом кружила авиация — поди, разберись, чья.
Жить можно, — думал Иван, свертываясь в позе зародыша, чтобы не замерзнуть, — только самолеты спать мешают…
Иногда он просыпался — словно что-то било по темечку. Бредовые кошмары врывались в жизнь, затейливо с ней переплетались. По коридору блуждали какие-то светящиеся звери, рычали, грызлись друг с дружкой. Вытряхивая сон из головы, он убеждался, что все тихо, и снова забывался. Иногда перекликались надзиратели, стонали и катались в бреду обитатели клеток.
