Товарищи ухмылялись: молодец, Коляша, сам погибай, а рацию выручай. Но если выяснится, что в ней что-то сломалось, — тогда будь готов, как юный пионер…
Их появление на берегу не привлекло ничьего внимания. Звуков в ночи хватало, но это там, далеко. Ломакин выудил из недр вещмешка сложенную карту, развернул под мглистым светом фонаря. Карта во всех подробностях рисовала левобережную часть Варшавы и фрагмент района Прага. До Жолибожа, куда направлялся Каляжный, было километра два вдоль Вислы. До улицы Белобжеской в местечке Повислы, где верные люди ждали Ломакина — тоже километра два, только в другую сторону.
Подполз Каляжный, уткнулся носом в карту.
— Представляешь, куда идешь, капитан? — спросил Ломакин. — А то глупо погореть по незнанию — как ни крути, большую часть пути отмахали."
"— Не совсем, — признался Каляжный. — Но мои люди знают. Смотри сюда, Алексей, — ткнул он пальцем в карту, — вот здесь, в пятидесяти метрах от реки, тянется дорога, но сейчас она разрушена и немцами не используется.
Вот здесь путепровод, пара небольших заводиков — и линия теплотрассы вдоль дороги. Фактически это канава, заваленная разным дерьмом, из которой легко смыться. До теплотрассы идем вместе. Потом тебе на юг, мне на север. Ночь, учти, недолгая, до рассвета часа четыре. Попадемся немцам — хреново. Попадемся повстанцам — тоже ничего хорошего. Не любят они нашего брата — они англичан любят, французов, американцев, свое родное правительство Миколайчика, которое сунуло их в это дерьмо.
И при этом считают, будто мы им чем-то обязаны. Советский Союз — это зло, но он обязан им помогать. А с каких, простите, борщей?
— Да все понятно, — махнул рукой Ломакин. — Миколайчик решает свои проблемы, отправляя на смерть собственных соотечественников. Но им разве объяснишь? Красная армия стоит, любуется, как фрицы топят восстание в крови, — значит, Красная армия такая же фашистская. А то, что мы людей теряем миллионами, что воевать нечем, обозы непонятно где, — их не волнует.
Злые они на нас. И на своих же — из ПКНО, Армии Людовой — чертовски злые… А мне придется вести с ними переговоры, — криво усмехнулся Ломакин, — проявлять дипломатическую чуткость и изворотливость, так сказать. Ладно, Михаил, отдохнули, и будет, пора выходить…
К ночи оборвались обстрелы и погромы мирных кварталов. Над польской столицей висела какая-то неустойчивая тишина. Люди перебегали по каменному путепроводу, ныряли в мешанину труб и бетона.
